— Вот и пенсию нам, колхозникам, сейчас дают, живи и радуйся, а я вот хвораю, — медленно говорил он, глядя тусклым взглядом на Тасю.
Собственно, из-за родителей приехала она сюда на работу. Перед самым распределением отец прислал ей в институт письмо.
«Дорогая доченька, — крупными каракулями писал он, — поди к своему начальнику курсов, пусть шлет тебя к нам работать. Мать все болеет, и я тоже. Умирать будем — кружку воды некому подать…»
Тася читала его письмо, смеялась и плакала.
«Папка, папка, милый папка, — думала она, — темный, безграмотный папка…»
Ее папка почти всю жизнь прожил в Ермачихе. Всего несколько раз выезжал он в город, и это осталось в памяти, как большие и светлые праздники. Один раз, когда у матери был аппендицит, после операции они ходили там в кино. Тася до сих пор не могла точно узнать, какую они картину смотрели тогда.
— Он все говорил ей, — рассказывал отец частенько, — выходи, мол, за меня замуж, а она — нет, да нет…
Вероятно, это было очень смешно, потому что мать тоже смеялась при этом.
С тех пор прошло уже много времени, а когда Тася приехала, отец снова вспомнил о кино:
— Сидишь там, как барон, отдельное сиденье для каждого… Рядом вот такой пузан сидел… начальник какой-нибудь…
При встрече отец вдруг стал робеть перед ней, называть на «вы».
— Вот вы, дочка, какая стали… Учителка… — говорил он, неловко обнимая ее.
Мать она любила меньше. От нее в детстве нередко перепадали ни за что ни про что подзатыльники. Иногда при этом мать приговаривала:
— Ой, Таська, ой, плачет по тебе какой-то… Горючими слезами заливается…
Детей у них было много, но почти все умирали в детстве. Выжили только Тася и самый старший ее брат, который погиб в войну и которого она знала только по фотокарточке: он стоит, улыбаясь, в белой рубашке на фоне ковра с лебедями, такой же скуластый и курносый, как и она.
— Петька был вострый, — теперь уже спокойно, так как все давно переболело, говорил папка. — Спросишь: на кого ты, Петька, будешь учиться? А он отвечает: я буду учителем или на место Сталина. Вот. Вострый был парнишка…
Отец тоже воевал, и на него даже приходила похоронная. Тася помнила, как в тот день собрались у матери три бабы-солдатки, сидели, сплетясь в кучу, посреди темной комнаты и толсто, жутко выли.
— Тогда видно, была не судьба, — равнодушно говорил папка, — а теперь уже, видно, недолго…
Но с приходом Таси он заметно ожил: ходил, всегда тихонько напевая, что-нибудь мастерил во дворе, ловил в Каменке «гоминдановцев» — так почему-то называли в деревне окуней.
Дома было покойно, безмятежно, и все прежние тревоги казались теперь Тасе зряшными, пустыми. Целыми днями бродила она по лесу или лежала где-нибудь на полянке, глядя на небо, и ей было интересно, уставившись в воображаемую точку над головой, продираться взглядом сквозь толщу синевы, устремляясь все дальше и дальше в бесконечность. И тогда совсем казалось, что всякие волнения ее карикатурно глупы, смешны.
Деревня была тихая, маленькая, дворов пятнадцать. Когда-то здесь жило много народу, а сейчас остались почти одни старики и старухи. С раннего утра сидели они на завалинках, кроткие, улыбчивые, грелись, приветствовали друг друга из конца деревни в другой. И даже не верилось, что где-то есть грохот, сумасшедшее кручение-верчение, есть бурные страсти, мучительные головоломки.
«Это почти Галапагосские острова», — с улыбкой думала Тася.
Спала она на сеновале. До самого утра под ней мерно и успокаивающе дышала корова. Было тихо, свежо. Порой ночью ей хотелось есть: она вставала, закутывалась в простыню и, как молодая индуска в сари, шла в сенцы. Там она нашаривала на лавке крынку с холодным молоком и пила, пока у нее не захватывало дух. Старики всегда в это время спали, в избе верещал сверчок, и это верещание уже не воспринималось звуком, а словно сама тишина была просто неполноценна без него.
«Тишина, наверное, как белый луч, разлагается на составляющие…»
А однажды ночью, придя за молоком, Тася услыхала, что старики не спят и шепчутся. Она хотела окликнуть их, но вдруг вздрогнула и замерла на месте. Говорили о ней.
— Пора, пора замуж, — шептала, кряхтела мать. — Боюсь я… Как бы в девках…
— Выйдет, — уверенно говорил отец и даже смеялся, — ученая-то, да не выйдет?..
У Таси шумело в голове и слабели ноги. Осторожно, на цыпочках, вышла она во двор, постояла, словно вспоминая, куда ей нужно идти, потом залезла к себе на сеновал, уткнулась в подушку и разрыдалась.