За все это время она только один раз вспомнила о Николае. И та встреча с ним показалась ей неправдоподобно далекой и ничего не значащей. А когда она вспомнила про то, как он смеялся над словами прилизанного господина и как стал за это неприятен ей, то ничего, кроме досады на себя, это воспоминание не вызвало.
«Дурочка. Чистоплюйка», — устало подумала она.
А потом отцу стало лучше. Он начал вставать, ходить, придерживаясь за стенку, сидеть, подремывая на завалинке, у него вдруг появился сильный аппетит. Для него Тася, измотавшись физически, почти полчаса рубила петуха. Кровь потом была на халате, на лице, на руках. Она, наверное, выглядела жутко, но ей было все равно, а отец смеялся мелко, тихо. Болезнь сделала его седым, он быстро уставал, у него временами стала трястись голова.
— Спасибо, доченька, выходила, — говорил он. Мать тоже ожила, повеселела. Все становилось обычным, а Тася долго еще, словно заводная, суетилась в доме, во дворе, порой просто так, бездумно, переставляя что-нибудь с места на место. А то вдруг на нее напал сон: спит-спит, проснется и все еще хочется спать.
В поселке она появилась только, наверное, через полмесяца после своей первой встречи с Николаем. Он обрадовался ее приходу, обращался на «ты», как к старой и близкой знакомой, уговаривал немного погулять с ним. Она согласилась. В тот вечер они долго ходили возле березовой рощицы за клубом. Он что-то говорил, нескладное, несмешное, а она молчала.
«Я, может, просто мизантропка, — вяло думала она. — Может, я вообще не могу прощать людям слабости…»
Несколько раз Николай хотел ее обнять или поцеловать: крепко хватал рукой за шею и притягивал к себе. Она, уставшая и совсем опустошенная, отталкивалась от него и тихо говорила:
— Не надо, Коля. Не надо. Хорошо?
Он обиженно сопел.
Светила луна. Изредка покойно попискивала то ли мышь, то ли птичка. Тасе хотелось спать, и она повернула к общежитию. На опушке леса Николай сорвал цветок, весь серый в потемках, для чего-то понюхал, протянул его ей, спросил:
— Надо?
Тася взяла цветок, поблагодарила. Тогда он нарвал ей целую охапку их.
— Не знаю, — небрежно сказал он, — что девчата в цветах находят?
— Просто они красивые, — ответила Тася.
Цветы пахли по-осеннему, чуть уловимо и так, словно они излучали остатки тепла. Тасе вдруг стало немножко грустно. Но это длилось только миг, а потом прошло.
— Мы завтра увидимся? — спросил ее Николай, прощаясь.
— Не знаю, — сказала она и больше ничего не прибавила.
Дома она сразу же разделась и легла в постель. Ноги гудели и ныли, как будто она только что прошагала по меньшей мере сотню километров. Но сна не было. Она лежала, заложив руки за голову и, казалось, ни о чем не думала. Какие-то комнатные воздушные потоки донесли до нее запах цветов, брошенных на стол, и неожиданно снова стало грустно. Перед глазами возник Николай и эта грусть, и он, и цветы — все странно перемешалось в груди, и она подумала:
«А Николай, должно быть, славный. Только огрубел он здесь. И работа у него такая….»
И ей вдруг показалось совсем-совсем простым заставить его учиться, сделать культурным, обаятельным…
«Ведь он же любит меня», — подумала она.
Она в волнении встала, походила по комнате, машинально сунула в банку с водой цветы, снова легла. Мысли запрыгали, закрутились: то она решала сама заниматься с ним, чтобы он потом экстерном сдал экзамены, то подбирала какие-то курсы, и еще она мечтала о театре.
«Театр — каждую субботу».
Все пока было неопределенным, запутанным, но Тася, закрыв глаза, убежденно шептала себе, что бояться нечего и что теперь ее жизнь станет насыщенной, интересной.
Засыпая, она уже почему-то представляла Николая в смокинге, с белым платочком в нагрудном кармане. И он улыбался…
На другой день она пригласила его к себе в комнату. Был уже вечер. Тася показывала ему альбом с набором репродукций из Эрмитажа, объясняла картины, а он почти не слушал ее и все пытался погасить свет. А когда увидел «Союз земли и воды», то откровенно и коротко заржал. Тася захлопнула альбом.
— Тебе неинтересно слушать меня? — спросила она.
— Интересно, — сказал он и снова щелкнул выключателем настольной лампы. В потемках он поймал ее руку, вцепился за талию. Она вырвалась. Он опять поймал ее, схватил раскоряченными пальцами за грудь, сдавил. Было больно и противно. Тася отбежала к двери, распахнула ее.
— Иди домой. Ты невыносим, — глухо сказала она.