Николай не появлялся почти неделю. Потом пришел снова, пьяный, демонстративно держа в руке бутылку вина, и долго говорил о том, что-де она брезгует им, рабочим парнем.
— Я работяга! — несколько раз со странно обидной интонацией произнес он.
Ей стало жалко его. Она сказала:
— Коля, иди спи. Все будет хорошо.
Он вдруг грохнул об стол бутылкой яблочной наливки и стал уговаривать ее выпить с ним. Волосы у него растрепались, глаза блестели. Он был страшен. Она взяла стакан — он наполнил его. Она пригубила и хотела отставить, но он грубо сказал:
— Нет, все пей. Это же наливка. Специально…
Она хлебнула еще. Он подтолкнул ее локоть, хрипло рассмеялся. Зубы клацнули о стакан. Она поперхнулась, отставила стакан. Есть было нечего, кроме хлеба.
Он мял пальцами мякиш и смотрел на нее чуть-чуть исподлобья, в неприятном раздумье. Тася съежилась.
— Уйди, — сказала она.
Он вдруг надвинулся на нее, сгреб, впился холодными липкими губами в ее губы и повалил на кровать. Затрещало платье, ногтем он больно, до крови, поцарапал ей ногу. Она вывернулась, ударила его и, разъяренная, стала бить чем попало: туфлей, тарелкой, потом замахнулась бутылкой. Он струсил и попятился к двери.
— Духа чтоб твоего… ясно!
— Дура! — сказал он и вычурно выматерился…
Через три дня его автоколонна неожиданно уехала.
А в поселке вдруг пошли разговоры о том, что-де с уехавшими шоферами она целый месяц денно и нощно кутила, ходила по рукам. А один раз будто бы в своей комнате плясала перед ними на столе совершенно голая.
— Только туфли на высоком, а вся-вся — в чем мать родила…
А поселок за лето заметно изменился, стало больше машин, шума, пыли на дорогах. К станции навезли горы железа. Почти на глазах отстроился двухэтажный каменный дом, за которым так и осталось потом гордое название «Восьмиквартирный», выросло несколько мшистых срубов, появилась целая колония грязно-зеленых вагонов, загнанных в специальные тупики. На окнах вагонов непривычно виделись тюлевые занавеси, из покатых крыш торчали гнутые-перегнутые железные трубы, чумазые ребятишки обжито играли в прятки под колесами.
— Было тихо, — монотонно бурчала как-то вечером Наташа, — а теперь жди пьянки, драки… Начнут привязываться…
Голос у нее был слабый, и Тася зачастую не могла понять, что она говорит.
— Кто привяжется? — переспрашивала она.
— Кто-кто… Вербованные. Вчера один залил шары — и ко мне: «Девушка, люблю…» Так я ему такую любовь!.. Не на таковскую, говорю, нарвался…
— А может, он на самом деле влюбился? — задумчиво улыбалась Тася.
— Нужна мне его любовь. Добра-то… Знаю я мужиков — все жеребцы.
Жили они сейчас вместе, так как Тася еще в начале учебного года уступила комнатку одной приезжей семье, но вдвоем им ничуть не было веселее, чем в одиночку. Наташа вечерами только и делала, что сотни раз и подолгу бессмысленно перекладывала в чемодане свой небогатый гардероб или молча вышивала фантастически уродливых зверушек в однообразно ржавых и серых тонах. По всем стенам были развешаны эти безобразные полузайцы-полумедведи. Два толстых асимметричных зверя украшали облезлое, страшно искажавшее изображение, зеркало, в которое Наташа никогда не смотрелась, разве лишь всего раз в тот день, когда у нее на скуле вызрел фурункул.
— Эх, Наташа, — говорила порой Тася. — Знала бы ты, как я хочу, чтобы поселок быстрее разросся! Чтобы приехали новые люди, молодежь, шумная, бесшабашная… Перетрясли бы поселок… Скучно ведь, Наташа…
Наташа недоуменно пожимала плечами, фыркала.
— Ну ходи на голове, если так надоело, — отвечала она.
Разговор у них почти никогда не получался: скажут две-три фразы и потом весь вечер молчат, копаются каждый в своем углу. Была в Наташе какая-то сжитость со своим одиночеством, уверенная спокойность, как у схимника.
«Так и снова захандрить недолго, — опасливо думала Тася. — Хорошо еще работы полно, а то бы…»
Школа сильно разрослась: стала восьмилетней, почти все классы разбили на группы «А» и «Б» и даже «В», а учителей не хватало, занимались по тридцать с лишним часов в неделю.
А Тася вела еще несколько кружков. Она понимала, что ее ребятишки многого не видели, не знали. Иногда задавали ей, на первый взгляд, совсем абсурдные вопросы:
— А какой величины термос?
— А как выпрыгнуть с эскалатора в метро?
А когда однажды за больным прилетел самолет, то почти во всей школе сорвались уроки. И Тасе было интересно слушать потом бурные обсуждения того, как «шевелятся» при взлете крылья, как пропеллер крутится вначале «туда-сюда», как втягивается шасси. И она старалась на кружках объяснить им все, нарисовать, показать. Ей часто вспоминалось, когда впервые в городе она долго присматривалась, как люди пьют воду из автоматов, а потом только, страшно волнуясь, решила подойти сама, но у нее почему-то ничего не получалось, и она бежала от автомата, не зная, куда деть от стыда глаза, а все, казалось, смеялись над ней, считали дурой.