— Вы любите праздники? — вдруг спросил он Тасю и улыбнулся легкой, чуть смущенной улыбкой.
— Не знаю, — сказала Тася. — Кажется, люблю… хотя я никогда не задумывалась над этим.
Он помолчал, выпил, потом снова заговорил:
— А я вот не люблю праздников. Боюсь их… Работа задалживает нас, в ней лично о себе не задумываешься, а тут, честное слово, не знаешь, как собой распорядиться… И все кажется не так, неумело, где-то лучше празднуют…
Он странно робко, испытующе посмотрел на нее, точно боялся, что признание встретится смехом, потом, покраснев, встал и сказал:
— Извините, пожалуйста. Наболтал я чепухи.
У вешалки он накинул на себя полушубок и, не оглядываясь, вышел на улицу. Клубы пара у порога, как сияние, окутали его светлую непокрытую голову.
«Словно Христос», — подумала Тася.
Он встретился ей снова в тот же вечер в общежитии и приветливо кивнул.
— Вы здесь будете жить? — спросила она.
— Да. В четырнадцатой комнате, — ответил он. — Заходите ко мне…
Она зашла к нему на другой день, потом зашла еще раз, а потом уже не могла не заходить: целыми днями теперь с нетерпением ждала она вечера и думала только о том, что вот скоро опять увидит его, опять будет слушать его рассказы, молчать с ним.
Звали его Валентином. Когда заходила к нему в гости, он радушно улыбался ей, отодвигал свои бумаги, микроскоп, составлял со стульев на пол грубо сколоченные ящики с гладкими камнями-кернами и спрашивал:
— Чай будешь пить?
У него вечно топилась печь, но никогда в комнате не было тепло. Он ходил в толстом, похожем на кольчугу, свитере. И всегда говорил:
— Сейчас, Тасенька, сейчас я раскочегарю.
Он открывал кружки на плите, ковырялся в угле кочергой, пока оттуда не вырывалось пламя в клубах бурого газа. В комнате становилось дымно, смрадно.
— Черт знает, что за печь, — смущенно улыбался он.
А иногда он заходил к ней в комнатку, сидел, говорил что-нибудь или молча рылся в ее библиотечке. Порой он целый вечер мог просидеть так, уткнувшись в книжку. Она любила смотреть на его по-детски пухлые губы, которые слегка пошевеливались, когда он читал, и мысленно разговаривала с ним.
«Валентин, милый, — говорила она. — Недавно мне казалось, что я дура, что порой я мечтаю о несбыточном, о чудесной сказке… Ты — моя сказка, мои грезы, моя явь…»
Губы его шевелились, можно было думать, что он что-то отвечал ей, и она догадывалась, что он отвечал, и говорила еще и еще.
— Валентин, ты любишь смотреть на звезды? — иногда спрашивала она.
— Люблю. Я тогда мечтаю бог знает о чем.
— И я люблю. И тоже мечтаю.
Потом они снова долго молчали, и снова она спрашивала:
— У тебя бывает так: вот уезжаешь откуда-нибудь, а у тебя такое ощущение, будто бы ты что-то забыл здесь? Бывает?
— Да, да, бывает, — он вдруг начинал смеяться. — Понимаешь, иногда доходит до того, что я роюсь, проверяя, в рюкзаках, в карманах… Интересно, что это — неосознанная тоска по невозвратимым дням? По местам? Людям?
У них было много общего, оба были непосредственные, впечатлительные. Однажды ночью, далеко, в стороне Кучерявой сопки, был пожар. Черное косматое пламя бесшумно ворочалось, и все, казалось, ворочалось вместе с ним: и голые деревья, и сопка. Куски оловянного снега порой выхватывались из темноты огнем, потом исчезали, появлялись снова.
— Какая красота! — восхищенно шептал Валентин, — Тасенька, какая красота!
Он стоял на улице раздетый, даже без свитера, и любовался пламенем, а потом вдруг вздрогнул, влетел в общежитие и вскоре выскочил оттуда одетый, с лыжами.
— Это же, наверное, мои. Буровики, — хрипло сказал он и исчез в темноте.
Но оказалось, что ничего страшного там не было: просто строители сжигали выкорчеванный лес. И Валентин вернулся часа через два, раскрасневшийся, сконфуженный.
— Зато прошелся по лесу, — виновато посмеивался он. — Лес — чудо!..
Как-то в воскресенье они ходили в лес вместе. Встали рано утром, когда общежитие еще все спало. И лес был сонный, тихий. Бесконечные березки, сплошь покрытые инеем, казались еще наряднее, чем летом. Чистый нетронутый снег кругом чуть-чуть голубел. Мороза почти не было. У Таси горело лицо. Она встала под березкой, ударила палкой по ветке — приятные холодные колючки посыпались на голову, за воротник. Они сразу же таяли, и снова было жарко, и Тася снова била палкой по веткам, ловила снег открытым ртом, смеялась. Она стала искрящейся, новогодней.