— Тасенька, это здорово, что ты не спишь, — говорил Валентин, не закрывая дверцу печки и протягивал к огню скрюченные от мороза пальцы. — Все. Закончилась моя работа тут. Завтра я уезжаю…
Он, все так же сидя на корточках, продолжал говорить о прощальном ужине, еще о чем-то, а она отупело смотрела на него и молчала. Какой-то бессвязный сон — не сон наваливался на нее: все вроде бы было наяву, но как-то перепуталось, и то вдруг становилось очень отчетливым, ясным, а то словно сознание отключалось.
Валентин бегал к себе домой, принес коньяк, шпроты, хлеб. На печку поставил картошку в мундирах. В комнате все еще было холодно. Тася стояла, прислонившись спиной к чуть потеплевшему обогревателю, видела, как Валентин ходил, что-то делал, но ничего не понимала.
— Это очень славно, — говорил Валентин, — что здесь в поселке была ты. Мне было интересно с тобой… И я уже привязался к тебе… Ты же знаешь, какой я привязчивый…
«Господи, что он говорит? — думала Тася. — Что он говорит?! Зачем?..»
Завывала вьюга, сухие колючие снежинки щелкали в стекла, за окном мелькало, кружилось все.
— Когда слышна только вьюга, — говорил он, — то кажется, что ты один-единственный на свете…
«Господи, что он говорит?! Ведь он же завтра уезжает…»
Все было не то, не главное.
Это казалось просто невероятным: вот он ходит сейчас по комнате, большой, белокурый, а завтра вечером его уже не будет здесь. Не будет завтра, послезавтра и никогда — никогда уже потом. Глупые, нелепые мысли приходили в голову. То казалось до смешного простым — сесть в поезд и уехать с ним. Хоть куда. А то она вдруг начинала жалеть, что ее, такую взрослую, тяжелую, никак нельзя унести в чемодане…
Он разлил коньяк, нарезал хлеб, открыл шпроты.
— Выпьем? — спросил он.
Она машинально взяла стакан, хлебнула немножко, поставила стакан прямо на горячую печку. Печка уже раскалилась, в комнате становилось тепло.
— Ты устала, да?
Она покачала головой. Стакан лопнул. Облако пара взнялось к потолку. Крепко и хорошо запахло фруктами, солнцем. И было странно, что рядом, в трех метрах, мела поземка, стояли замороженные сугробы. Все было странным в этот вечер.
— Помнишь, как ты искала зайца в лесу? — спрашивал он и смеялся. Она тоже смеялась, но смеялась холодно, бесчувственно.
Кипела картошка. Он снял ее с печки, слил воду в ящик с углем, отнес на стол.
— Ну иди, будем пировать…
Она прошла по комнате. Одна половица сухо, безжизненно скрипела под ногами.
— Роскошный ужин, да! Еще бы сюда… к этой картошке малосольную селедочку, жирную, атлантическую…
«Валя, что ты говоришь?.. О чем ты говоришь?.. Это же наш прощальный вечер…»
Он сидел на единственном стуле в комнате, а она остановилась рядом, совсем-совсем рядом, — стоит только протянуть руку, и она почувствует его крепкое теплое плечо. И так сильно хотелось прикоснуться к его плечу, что рука даже заныла. Он поднял голову и молча улыбнулся ей. Она взглянула ему в глаза, и вдруг лихорадочно быстрая, отчаянная мысль пронеслась в голове:
«Да, да, я должна родить сына… его сына! Да, да…»
Ночь была. Спало все общежитие. Не спали только двое, они, на много-много, наверное, километров кругом. Совсем пустынно выл за окнами ветер. По комнате расплывалась теплота, истома.
— Валентин, я хочу выпить, — сказала Тася.
Он, наверное, не слышал: взял картофелину, разломил. Картофелина была белая, рассыпчатая…
— Валентин, я хочу выпить, — нетерпеливо повторила она.
Он налил ей, но она снова пригубила и отставила стакан.
«Зачем?.. У меня и так голова кружится…»
Она села на кровать, полуприлегла на подушку, закрыла глаза.
— Ты хочешь спать, — словно издалека доносился родной и милый голос.
Она почувствовала, как он поправляет подушку, протянула руку и, не видя, поймала его, привлекла к себе.
— Валя, а я люблю тебя, — прошептала она. — Это ничего, я скажу тебе это — ты ведь все равно уезжаешь…
Он что-то говорил, в какой-то миг, до сладкой боли, она увидела совсем рядом его полусмущенную, растерянную улыбку, приподнялась, нашла его губы и прижалась к ним…
Нелепый получался у нее дневник, с выдранными страницами, кое-где зачеркнутый, путаный. Порой она была чересчур подробна в нем, но чаще всего писала сухо, как будто боялась высказаться до конца, боялась разобраться в чувствах. Почти все записи не датировались, и нельзя было понять, когда дневник начинался и когда кончался.
«Сегодня наконец я точно поняла, что беременна. Вначале думала, что все это просто так. Теперь ясно. Какая-то жуткая радость во мне. Именно жуткая. У меня будет сын, его сын! А мне страшно…»