— Ох-хо-хо, — с трудом переводил дыхание Петр Евдокимович. — Слышал ведь… лет тридцать назад… И опять не могу… А… ха-ха. — Ну и даешь стране угля! А? Отмочил-таки пульку.
Петр Евдокимович жить не мог без всяких присказок, прибауток, поговорок. Да и сам порой подсочинял в рифму. Особенно сыпал он присказками, когда играл в карты или лото. Только и слышалось от него: «Трус в карты не играет», «Хваленка ваша — взятка наша», «Вот те раз — бычий глаз». Карты и лото были его страстью, которая заполняла все его свободное время.
— Ну и ну, — еще долго мотал он головой после анекдота. — С тобой тут умрешь и ногой дрыгнешь.
За время, пока разъезжал Игорь, в отделе набралась уйма новостей. Новостями делились с ним наперебой, дополняли друг друга, поправляли. Оказалось, что Игорь ничего не слышал про девушку-геолога, которую похитил в Индии горилла и жил с ней как с женой.
— Вы представляете, а, какой это ужас — иметь такого мужа?! Девушка, бедная, в один день стала совсем седая…
— А чем не муж? Ха-ха-ха. Страстный, сильный.
— Да ну вас. У вас все шуточки. Он, представляете, Игорь Васильевич, на ее глазах разорвал гориллиху и гориллят… А для девушки специально воровал у геологов консервы и открывал банки ногтем указательного пальца…
— А камнище у входа в пещеру пятеро не могли своротить. Взрывали его, говорят…
— Взрывали? Хватанул ты малость, алена-варена. Как же они взрывали, если она в пещере была?
— Они откалывали взрывами по маленькому кусочку, а потом…
— Нет, нет. Не люблю, когда больше меня врут.
— Да честное слово!
Начался спор. Петр Евдокимович хладнокровно сомневался, а Владимир Иванович кипятился, уверял, что читал своими глазами и даже обещал принести на следующий день газету, в которой об этом написано.
— Ты сейчас покажи мне эту газету.
— Сейчас, сейчас! — заносчиво передразнивал Владимир Иванович. — Газета у меня дома.
— Сходи и принеси.
— Ничего себе — принеси! Так это часа два пройдет, пока я туда-сюда…
— Ничего, ничего. Я разрешаю. Что от того изменится, если ты уйдешь? Рельс лишний не уложат? Штырь не вобьют? Иди.
— Ну хорошо!
Владимир Иванович с решительным видом сунул было все свои бумаги в стол, поднялся, но тут же сел и неуверенно пробормотал:
— Чего я пойду? Может, эту газету жена уже порвала?
Петр Евдокимович несдержанно хохотнул.
— А может, не порвала? А?
Сраженный Владимир Иванович молчал, затравленно поглядывая на всех исподлобья.
— Ой, да ну чего вы ссоритесь, — захлопотала Наталья Львовна, натянуто улыбаясь и тому и другому. — Было ли, не было ли — чего из-за пустяков ссориться?
Ей явно было жалко Владимира Ивановича, ребячливого, непосредственного, всеобщего любимчика.
— Петр Евдокимович, Владимир Иванович, ловите… опля! — с игривым смешком кинула она в обоих конфетками-трюфельками. — Ну-ка, улыбнитесь!
— А что, разве ничего с девушкой не было? — удивленно округлил глаза Игорь: он-то воспринимал все за чистую монету, а выходило, что с ним ваньку валяли.
— Было, было, — не то в шутку, не то всерьез ответил Петр Евдокимович. Он иногда умудрялся выражаться таким непонятным тоном, что за его словами неизбежно улавливалось два взаимоисключающих смысла. Помнится, когда Игорь впервые пришел в управление, чтобы устроиться на работу, Петр Евдокимович взял его диплом, раскрыл и насмешливо присвистнул:
— Вы что, милочка-красавица, шутите со мной? Зачем нам, спецтрансу, педагоги, а тем более филологи? А?
Потом он вдруг фыркнул от смеха:
— Как, как ваша фамилия? Болтоносов?
— Да, Болтоносов, — ответил Игорь, обозленный смехом, и чуть было опрометчиво не вырвал диплом из его рук.
— Болтоносов! — воскликнул восхищенный Петр Евдокимович. — Ха-ха-ха. Болтоносов, я возьму вас к себе в отдел! Ха-ха-ха. Теперь у меня будут, едрена-матрена, все про морду: Болтоносов, Щербатый, Белоглазова, Двугубка и Щекин, то есть я сам. Ха-ха-ха. Болтоносов! А?
Он сунул Игорю диплом в руки, закатываясь от смеха:
— Иди, иди в кадры. Оформляйся.
— Как оформляйся? — не веря свершившемуся чуду, переспросил дрожащим голосом-Игорь. — А оформят?
— Иди, иди. Оформят, — хохоча, подталкивал его Петр Евдокимович. А тон у него был такой, что вполне можно было подумать: «Иди, иди, мол, парень. Сейчас тебя так оформят, что не возрадуешься!»