«Это ничего, — намеренно бодро рассуждал он утрами перед гимнастикой. — Помахал руками, попрыгал — зато все вирусы будут, как мячики, отскакивать…»
Разлинованные странички кончились. Игорь достал из стола линейку, карандаш и стал расчерчивать журнал дальше. По-прежнему перестукивала Наталья Львовна, по-прежнему было тихо, пахло духами. И в голове снова закрутились-завихрились картины, воспоминания. Вспомнился вдруг Борька Гордиенко, однокашник, которого загнала судьба учительствовать куда-то за тридевять земель, в какую-то Осиновку.
«…Почту нам сбрасывают с самолета. Иногда неделями из-за бурана самолеты не прилетают. Как ждешь их, господи!.. А печку я до сих пор не научился растапливать. Дрова осиновые, сырые. Тлеют — да и только. Но зато потом так весело трещат они…»
По письму трудно было понять, как оценивает Борька свое настоящее, но воображение Игоря рисовало какой-то дикий край, настынувшую голую полуземлянку, вой бурана, мрак, и никого-никого кругом.
«Все-таки я счастливый, — подумал он. — Такая работа, город… Другие и не мечтают об этом».
Он тихо заулыбался своим мыслям…
А после обеда все пошло вверх тормашками…
Кто-то принес слух, будто бы на отдел дают двухкомнатную квартиру. И прямо в центре города. Может быть, еще все это было враньем, пустой болтовней, но в отделе словно бомба взорвалась: начался крик, слезы, споры. Наталья Львовна сперва спокойно, с обворожительной улыбкой радовала всех, что наконец-то она сможет выполнить свой дочерний долг и взять к себе в новую квартиру свою маму. Она даже какие-то счастливо-дурацкие стишки полуспела-полупродекламировала:
Владимир Иванович, как обычно, загорячился, разорался, собрал все в кучу, праведное и грешное.
— Мама, мама! — передразнивал он Наталью Львовну. — У всех у нас мамы. У вас двухкомнатная же… А я, можно сказать, под открытым небом. Квартира тещина… Оклад и так самый маленький… Выгонит теща — и все… Мебель, немецкий гарнитур… Каждый день простуженный…
У него ничего нельзя было понять.
Наталья Львовна расплакалась, что-то невнятное бормотала сквозь слезы, шмыгала носом.
Петр Евдокимович похохатывал, подзадоривал их:
— Ну-ка, ну-ка. Бобик — усь, Жучка — не трусь…
Игорь тоже кричал, увлеченный общим ажиотажем и боязнью опять остаться в дураках. В прошлом году осенью все смогли открутиться от уборочной, а он целый месяц на картошке вкалывал.
— Да тебе, брат, полезно — ишь как размордател, — ехидно подсмеивался потом Владимир Иванович, у которого в нужный час оказались дефектными почки, легкие и еще черт знает что. — У тебя, наверное, с рождения на лбу написано «пахать», а ты полез в учителя, инженеры…
Игорь сильно хотел набить ему рожу, но сдержался.
«За что? За то, что я сам оказался недотепой, простачком?»
Сегодня он, захваченный совсем врасплох, не очень находчиво вдруг бухнул, что у них в семье ожидается ребенок, а потом рьяно доказывал, что это на самом деле так.
— Может быть, не сегодня завтра…
— А у нас что, кутята рождаются? — парировал Владимир Иванович. — Кутята?!
Игорь был именинником, а ему почему-то казалось, что все должны ему уступать, быть предупредительными. Но темпераментный Владимир Иванович чуть за глотку не хватал. На душе было пакостно. И, к тому же, какой-то панический голос внутри трындил и трындил: «Ну вот и все. Все. И паршивая командировка, и эта проклятая квартира… Теперь новый год жизни пойдет через пень-колоду… Да, да, через пень-колоду…»
Впрочем, про день рождения Игоря все забыли. Спорили, орали, махали руками. Петру Евдокимовичу раза три пришлось спросить Владимира Ивановича о времени.
— Эй ты, петух, сколько на твоих золотых?
— Мало. Еще пятнадцать минут до звонка, — отмахнулся Владимир Иванович. — Вы говорите, у вашей мамы туберкулез… С туберкулезом еще, знаете…
— Не пятнадцать, а десять, — сухо уточнил Игорь.
— Десять? Ну я же говорил, туда-сюда-обратно, что его часам двух камней не хватает: один подложить, другим — ударить… Ха-ха-ха… Эй вы, десять минут осталось, а шампанское?! Забыли?
Только Игорь, видно было, помнил о шампанском и сидел нахохлившийся, злой. Спор оборвался, всем стало неловко.
— Да, да, — улыбаясь и все еще всхлипывая, защебетала Наталья Львовна. — Шампанское за дорогого нашего Игоря Васильевича, за его двадцать четыре года… Ой, какой вы молоденький, Игорь Васильевич! Можно я вас поцелую, а?