— Вам ночами не снятся разинутые рты?
— Снятся, — серьезно ответил Борис и покраснел. — Иногда всю ночь делаешь операцию. Устанешь! В прошлом месяце пришла одна девушка с периодонтитом, я сделал анестезию, а она…
Игорь терпеливо выслушивал его, снова что-нибудь спрашивал, легкое, фривольное.
— Когда пациентка молоденькая, алые, пухленькие губки, вы, наверное…
Борис отчаянно заливался краской.
Зина тоже старалась создать непринужденную обстановку. Пробовала втянуть всех в пение.
— В гареме нежится султан, да, султан!.. — пела она, бойко потряхивая головой. Игорь добросовестно подпевал ей, перевирая порой слова и мелодию. Он был туг на ухо.
— Игорь, поросенок, — хохотала Зина. — Лучше молчи. Вы слышите, Боря, как он поет? Ха-ха-ха.
Потом все вместе делали пельмени. Зина предложила делать пельмени с сюрпризом: во все класть мясо, а в два или в три — перец, горчицу, хлебный мякиш.
— Давайте побольше таких наделаем, — говорил Игорь. — Веселее будет.
И, действительно, когда первой Зине попался такой пельмень и она скроила рожу, как у Вельзевула, — Игорь с Борисом укатывались от смеха, И еще потом, когда она вытолкнула этот пельмень языком и он упал на тарелочку, а тарелочка, опрокинувшись, полетела на пол — от смеха даже стало захватывать дух.
Борис, когда выпил коньяку, тоже развеселился. Стал рассказывать, как дочка вечерами колупает его глаз, как он искал ей какие-то ботики, как бабка, его мать, научила дочку плясать лезгинку и кричать «Ас-са».
— Глазки вытаращит, вся сосредоточится и семенит на цыпочках. Умора!
Было хорошо, весело. Завязывался разговор о детях. Еще бы чуть-чуть, и можно было бы заговорить о справке, но тут вдруг опять черт принес Андреева. Андреев был в мешковатом новом костюме, выпивший.
— Прости, что так поздно, — запинаясь, оправдывался он. — Встретил знаешь кого — Вовку Бракоренко! А? Вовка затянул меня к себе… У него два пацана, такие же рыжие и в очках. Представляешь?.. Оставлял ночевать, но я же знаю, что ты обиделся бы, если бы я остался у него… Велел тебе низко кланяться…
Игорь провел Андреева в комнату.
— Приветик, приветик, — говорил всем Андреев знакомясь.
Зина настойчиво ловила взгляд Игоря.
— Это мой земляк. Мы с ним учились в университете, — извиняющимся тоном пояснил он ей вполголоса. — Не выставлять же…
Прежний разговор оборвался. Андреев сел на стул, улыбался всем, хватал Бориса за рукав пиджака и говорил:
— Знаете, мать, родив меня, подарила мне не четыре стены дома, а весь мир. А я еще вот не видел ни разу джунглей, в океане никогда не купался, у Немруд-Дага не был… Мне жутко, если я умру и ничего этого не узнаю… Зато я видел бескрайние Васюганские болота, был на красноярских столбах, плавал по Телецкому озеру… Вы знаете, как Рерих любил Алтай?! А Хемингуэй…
Он оборачивался к окаменевшей Зине и бормотал, по-пьяному непоследовательно, невнятно:
— Представляете: амфибия вдруг глохнет посреди болота и начинает медленно засасываться… Было один раз так… А медведя, главное, первому надо напугать: постараться рявкнуть сильнее его… Когда я вышел из кустов, а он ягоду ест, я как!.. Зина, вы на меня не обижаетесь?
— Нет, нет, — сухо говорила Зина. Если бы не присутствие Бориса, она бы, наверное, избила Игоря за такого земляка.
Потом Андреев стал откровенно зевать. Борис сразу же засобирался домой.
— Сидите еще, сидите, — испуганно уговаривала его Зина. — Мы сейчас включим магнитофон, устроим танцы.
— Что вы, что вы, — отмахивался Борис. — Человек хочет спать… Славный парень…
Он прощался со всеми дома, но Игорь с Зиной вызвались его проводить. Андреев тоже увязывался с ними.
— Мы все пойдем, подышим, промнемся перед сном, — бормотал он и улыбался.
— Игорь, — зло шептала Зина. — Удержи его. Он же не даст поговорить!
Но Андреев, несмотря ни на какие увещевания, все равно пошел. Зина дорогой, плюнув на всякие глупые приличия и предрассудки, завела речь о беременности, о справке, но Борис сразу ничего не понял, стал переспрашивать, уточнять, в разговор встрял Андреев, все запутал, затемнил.
«Ну вот и все… Ну вот и все… Тарарахнулась квартира… все…» — со странным спокойствием, словно душа одеревенела, думал Игорь и молчал до самой автобусной остановки и обратно…
Зина всю ночь проплакала. Она не жаловалась ни на что, не сетовала, не выговаривала, а молча уткнулась в подушку, тихонько шмыгала носом, и плечи ее подрагивали от сдерживаемых рыданий. Игорь тоже не спал. Он беспрестанно ворочался, подушка его была жаркая, влажная, неприятная. Ему хотелось вдруг сдернуть с Зины одеяло, чем-то ошарашить ее, обозвать, оборвать.