От Игоря в местном комитете было официальное заявление. В заявлении после слов «Прошу не отказать в просьбе» Игорь добавил: «Приложение: Справка от гинеколога (справку представляю на днях)». У Владимира Ивановича же не оказалось ни справок, ни заявления. Он только орал.
— Видели б вы мою тещу! Дня бы не выдержали!
Игорь порой ловил себя на том, что ему жалко Владимира Ивановича. Его житье с тещей представлялось ему кошмаром. Теща почему-то рисовалась мордатой, с жилистыми руками. Но он старательно отгонял жалость.
«Владимир Иванович же и будет потом посмеиваться, если что. Да и мне ведь нужна квартира позарез…»
МК заседал всего около получаса. И когда объявили, что квартира досталась Игорю, он чуть не потерял сознание. Остаток дня прошел словно во сне. Игорь что-то делал, кто-то поздравлял его, с кем-то он обнимался сам. Он до того обалдел, что долго не мог сообразить, чего от него добивается Иосиф Петрович.
— Вот смотрите, Игорь Васильевич, — захлебываясь от восторга, бормотал тот, тыча пальцами в синьку. — Вы берете вот здесь, на двести шестидесятом горизонте…
Игорь смотрел на него счастливыми глазами, ничего не понимал и, улыбаясь, кивал головой.
— Я, знаете, — говорил Иосиф Петрович, — вначале решил пойти вот таким путем… Бьюсь, бьюсь — ничего не получается. Тогда, знаете, я решаю, что надо исходить из другого…
Он еще долго что-то вдалбливал в невосприимчивую голову Игоря и отошел убежденным, что до Игоря все дошло.
Прибегала Наталья Львовна. С ней случился обморок. Она выпила воды и отпросилась домой. Ей было очень плохо.
— И голова, и все-все, — со стоном жаловалась она.
Владимир Иванович неопределенно грозился:
— Мы еще найдем правду!..
Потом была премия. Игорь даже и не уяснил за что: расписался в ведомости, сунул деньги в карман — и все. Смешно, запомнил только, что когда расписывался, то обратил внимание на кудри Марии Ивановны, кассирши: кудри были так усердно завиты, что сквозь них местами проглядывал череп. Этот череп неизвестно почему мелькал в сознании несколько раз.
«А что касается премии, так важно ли, за что она? — думал Игорь. — Плохо лишь то, что она не квартальная, а маленькая».
Маленьких премий, по двадцать-тридцать рублей, было черт знает сколько, и немудрено было в них запутаться: и за внедрение новой техники, и за развертывание соцсоревнования, и за своевременный пуск объектов, и за содействие рационализации, и еще за целый ряд показателей.
«М-да, жаль, что не квартальная, а то бы целый окладик… Но ничего. Если бы сегодня еще и квартальная — разрыв сердца мог бы быть. Честное слово».
Игорь летел домой, не чуя под собой ног. Ему не терпелось рассказать обо всем Зине.
Дома, в почтовом ящике, вместе с газетой лежал клочок бумажки с каракулями: «Игорь, извини, пожалуйста, я заночую сегодня у Алексея (помнишь Алексея?). Он так уговаривал меня! Не обижайся.
Жму».
И росчерк: Андреев.
— Очень обиделся! — расхохотался Игорь. Он даже в шутку напугался: к добру ли это — так много радостного на один день.
И суббота, а потом и все воскресенье пролетели беззаботно, весело. Игорь даже не положил премию на книжку.
— А, плевать! — с безответственностью подвыпившего решал он.
Это было с ним впервые. Хотелось горланить песни, пить просто так шампанское, покупать на улицах цветы, швырять рубли налево и направо. Игорь был словно невменяемый.
— Премия — деньги с потолка, — обычно философски рассуждал он. — Мы жили без них и будем жить. Премии место — на книжке.
И даже когда до получки или аванса не хватало каких-нибудь десяти-двадцати рублей, они перехватывали их у соседки.
— А на книжку класть и брать с нее — значит, на ней никогда ничего не будет.
А в этот счастливый день особенно не хотелось унижаться перед бабкой. Да и бабка всегда так тряслась из-за каждого рубля, что просто было противно.
— У меня, вы сами понимаете, пенсия, — рассусоливала она, не выпуская из рук деньги, — у меня ведь все, до копейки, рассчитано. Так вы, пожалуйста, верните вовремя, а то уже не раз… Я ведь не покупаю ничего такого, у меня только питание. И если вы не отдадите, я буду голодовать…
«Старая калоша, — неприязненно думал Игорь, терпеливо выслушивая ее, — ела б картошку, а то только устриц у нее нет…»
Зина тоже всю субботу продурачилась: то, хохоча, пробовала ходить на руках по ковру, то в разноцветных старых чулках выписывала пируэты посреди комнаты, то придумывала, как в последние дни отучить бабку пользоваться их мочалкой и мылом.