Он хотел подумать о чем-нибудь другом — что бы зацепило его, взволновало ощущением, что все кончено, что с этим он расстается навечно. Но мысли не подчинялись ему: плывун по-прежнему не выходил из головы.
«Я бы с ним все-таки справился… не может быть…» — точно утешал себя Александр Иванович.
Но потом, когда снова началось что-то неладное: тянущая, тупая боль стала скручивать тело, и на него вдруг, в какой-то миг, как бы пахнуло жутким могильным холодом, он, задирая голову, задыхаясь, облизывая пересохшие губы, прохрипел:
— Доктор… ради бога! Спасите!
Он хрипел, не сводя с доктора заслезившихся глаз, — и все боялся, что тот не успеет что-нибудь сделать, — и жизнь оборвется. И когда после уколов отпустило, он не ощутил стыда от своей беспомощности, от жалкого бормотания, а только вслепую, шаря, отыскал руку сидевшего возле койки врача и слабо пожал ее.
Когда-то давно, в школе, он плакал на выпускных экзаменах. Была химия — и он к ней, честно сказать, почти не готовился: так, полистал слегка, пошептал, закатывая глаза, кое-какие формулы — и пошел сдавать. Экзамен оставался последним, принимала его Клара Павловна, их классный руководитель, и, самое главное, все знали, что он «шел на медаль», — и потому он особенно не волновался.
Но Клара Павловна, не дослушав даже его ответов на билет, вдруг стала спрашивать про какой-то трехвалентный мышьяк, еще про что-то, чего не было в программе и что они проходили только на занятиях в кружке. Возможно, она просто хотела похвалиться им, его знаниями, перед физиком, членом комиссии, — однако он растерялся, сумбурно начал что-то объяснять, черкать на листке — и все не то, не о том. Медаль, которая уже после литературы письменной казалась ему в кармане, проваливалась. Перед ним пронеслось, как на вечере с девчонками из женской школы он, звенящим от тщеславного восторга голосом, читал стихи:
Эдька Явтух после вечера часто подначивал его: — А как пиджак от размаха лопнет, а? Вот будет хохма-то… — и обязательно хохотал, широко раскрывая свой щербатый рот. И этот рот, черный, влажный, так сковал его на экзаменах, что он ни о чем другом уже думать не мог. И у него, увидевшего, как Клара Павловна потянулась за ручкой — вероятно, ставить ему четверку, а то и тройку, неожиданно навернулись слезы.
— Я знаю… — поспешно, точно пытаясь остановить ее, забормотал он. — Я все знаю… Пожалуйста…
Клара Павловна, молодая, красивая, в которую они были влюблены почти всем классом — а класс их был мужской, — вдруг с неподдельным ужасом произнесла:
— Саша?! Да это же стыдно…
Медаль он, конечно же, получил, но она осталась потом, на все время, до сегодняшнего дня, напоминанием о самом страшном в его жизни позоре. Он точно выкрал эту медаль, прятал далеко — больше от себя, чтобы она реже попадалась на глаза — в глухой угол своего письменного стола — и даже сыны обнаружили ее совсем недавно.
Это был единственный случай с ним, где он жалостью, состраданием к себе, что ли, хотел чего-то добиться — и когда вчера, при разговоре в облисполкоме, он непроизвольно поморщился, прижимая руку к груди, к сердцу, а зампреда, мгновенно сбавив тон, сказал: — Извини… Я понимаю, тебе нельзя волноваться… — это возмутило его больше всего. Он категорически заявил «нет» и, буквально взбешенный, уехал домой…
Но сейчас, по дороге к карьеру, перелопачивая в душе разные, нахлынувшие вдруг воспоминания, заколебался.
«А может быть, они правы… Может быть, так и надо?.. — думал он. — И я только во вред себе и им буду пыжиться и лезть вон из кожи, а?..»
Михаил Петрович, покосившись на Александра Ивановича, включил приемник. Александр Иванович даже не шевельнулся — и Михаил Петрович снял руку с выключателя. Музыка была тихая, ровная — и он старался ехать соответственно ей: не разгонялся, избегал толчков, торможений.
Что больше всего ценил Александр Иванович в своем шофере, так это умение чувствовать его настроение. Молчал он — молчал и Михаил Петрович, шутил — тогда и Михаил Петрович начинал что-нибудь врать — чаще всего про службу в армии, как, например, один новобранец назвал полковника генералом, а тот ему за это пять суток ареста влепил, или еще что-либо подобное.
Михаил Петрович, полноватый, с раздутыми и опущенными книзу щеками, и внешностью, и поведением, напоминал хомяка. Он делал все не спеша, основательно, и хуже всего ему бывало, когда Александр Иванович, не вытерпев его медлительности, начинал помогать ему. Застрянет, к примеру, машина — Михаил Петрович обстоятельно переобуется в рабочие сапоги, приготовит лопату, станет прогулочно похаживать рядом с дорогой, отыскивая валежины, и только то, как хлопнет дверцей, выскакивая в грязь, Александр Иванович и пошагает сам, к леску, за хворостом, подействует на него, по его же собственному признанию, «как скипидар под зад». Александр Иванович никогда не высказывал ему упреков при этом, но Михаил Петрович потом долго вел себя как побитый.