Когда музыка прекратилась и диктор о чем-то стал долго говорить, Александр Иванович взглянул на Михаила Петровича, и тот, поняв его, поспешил приемник отключить.
День обещал быть хорошим. Небо на восходе было чистое, чуть подрумяненное. Розовый отсвет лежал на дальней одиночной сопочке, к которой они катили, и на верхушках берез, разбросанных среди бесконечных зеленых полей. Из всех времен года Александр Иванович любил лето, короткое и потому особенно желанное. Весна и осень в Сибири бывали затяжными, с низкими тучами и дождями, с ветрами, с грязью, со всей своей неопределенностью, когда не знаешь, на что оно повернет — на холод ли, на тепло. И именно эта неопределенность больше всего угнетала. А уж неопределенность, неясность в душе своей Александр Иванович вообще не выносил.
«Я уже сказал «нет», — думал он. — Так в чем же дело? Чего еще?.. Ведь в этом, в конце концов, мой авторитет — в умении отстоять свою точку зрения…»
Но что-то держало его в неуверенности, расслабляло — возможно, эти, оставшиеся еще с ночи, смутные раскаяния в том, что он вчера так грубо, в чужом кабинете, оборвал своего нового главного инженера.
«Пусть радуется, что я его там не прибил!» — ворочался на сиденье Александр Иванович.
Вчера, после совещания, действительно чувствуя сильные боли в сердце, невольно придерживаясь за перила широких лестничных маршей облисполкома, он все же не мог избавиться от мыслей о своем главном инженере и твердил себе, что завтра же, непременно завтра, выгонит его на все четыре стороны. Главный вел себя на совещании так, будто был их, облисполкомовский, а не его, управленческий.
— Ну вы же знаете, что мрамор сюда завозят из-за тридевяти земель… — точно уговаривал он при всех Александра Ивановича. — Ведь поблизости нет других подобных месторождений…
Александр Иванович изо всех сил старался быть корректным, вразумительно отвечал на вопросы: да, карьер им уже подготовлен к эксплуатации, да, дорога уже ждет щебень, да, средства уже освоены почти все. Зампреда, давний знакомый Александра Ивановича, старик, с постоянно усталым, но очень доброжелательным взглядом, морщился от речей главного, потирал лоб. Он отлично понимал обстановку — но другого выхода, кроме как отобрать этот карьер, не виделось.
А главный словно подзуживал его:
— В конце концов, облисполком ведь может и власть употребить.
И это, последнее, особенно возмутило Александра Ивановича.
— Выйдите вон с совещания! — не выдержав, заорал он. — Вон! И когда понадобится ваше мнение…
Зампреда успокаивал его, давая воды, жестами, мимикой попросил главного действительно удалиться — но Александра Ивановича после всего этого переломить уже было нельзя.
Совсем недавно, неделю назад, произошел у него со своим главным разговор о мраморном карьере. Главный тогда вроде бы нерешительно предложил:
— Давайте карьер отдадим городу. Они уже давно ищут поделочный камень, в сущности, задыхаются без него. А мы — как собака на сене… А?
— О своих делах, Валера, облисполком пусть думает сам, — отечески, с улыбкой, ответил ему Александр Иванович. — А мы и от наших забот уже полысели.
Он думал, что главный понял его. Но тот, оказалось, молчком, уже игнорируя Александра Ивановича, вышел на облисполком — и там, конечно же, вцепились в эту идею буквально мертвой хваткой. Александр Иванович, привыкший сходиться с любыми превратностями лицом к лицу, совершенно не выносил позаспинных ударов — и, в основном, именно это он не мог простить главному.
«Неужели я в нем так ошибался? — думал он. — Неужели верно все то, что о нем говорили мне и чему я не придавал никакого значения? Видел только чистоган, а человека не разглядел…»
вспомнились ему слова Владимира Ивановича, сказанные на прощание.
И Александр Иванович со вчерашнего дня уже не раз пожалел о том, что они расстались.