Она не просто бранила их, как решила девушка, но и угрожала им.
Женщины ни слова не отвечали тетке, а лишь смотрели на нее бархатными карими глазами, похожими на анютины глазки, до тех пор пока она не замолчала и не повернула к дому.
Грубо сколоченное здание миссии — Бертилла разглядела его — почти не отличалось от большой хижины по своей конструкции.
Внутри дом был разделен на одну большую комнату — очевидно, класс для занятий, и две поменьше, в одной из которых жила тетка, а другая, вероятно, предназначалась Бертилле.
Все было просто, даже аскетично, без малейшего намека на домашний уют.
Едва Бертилла вступила в это жилище, она поняла, что в доме не знали любви, что весь он пропитан недоброжелательством.
Но тут же сказала себе, что нельзя, попросту глупо судить по первоначальному впечатлению; она должна быть благодарна тетке, которая предоставила ей кров, когда все от нее отказались.
— Я решила, что ты будешь спать в этой комнате, — брюзгливо объявила Агата.
Она ввела племянницу в крохотную комнатенку, где только и помещалась туземная деревянная кровать, на которой лежал тощий, почти не заметный матрас.
— Я использовала эту комнату для больных, — продолжала Агата, — но больше мне нечего тебе предложить.
— Жаль, что я причиняю вам столько неудобств, тетя Агата.
— Иначе и быть не могло. Я так понимаю, что теперь, когда твоя тетя Маргарет умерла, мать от тебя отказалась. Она вечно увиливала от своих прямых обязанностей.
Тетка говорила о матери так пренебрежительно, что Бертилле захотелось ее защитить, но в глубине души она сама думала так же. Однако спорить с теткой было бессмысленно, и девушка промолчала.
Малайцы, тащившие чемоданы Бертиллы всю дорогу с самой пристани, внесли их в спальню.
— Может быть, вы им заплатите, тетя Агата? — спросила Бертилла. — Ведь у вас все мои деньги.
Тетка немедленно вступила, как догадалась племянница, в долгий и бурный спор по поводу оплаты носильщикам.
Бертилла хотела бы вознаградить их достойно — ведь дорога была долгая и утомительная, а чемоданы они тащили на спине.
Но поскольку у нее не осталось ни пенса, Бертилла только и могла, что беспомощно стоять рядом с теткой, которая в конце концов одержала победу, и носильщики, презрительно взглянув на то, что она им дала, ушли прочь весьма недовольные.
— Ты бы лучше сняла свой изысканный наряд и надела что-нибудь подходящее для работы, — пробрюзжала тетка.
— Может, вы сначала дали бы мне попить, — произнесла племянница. — Очень жарко, и меня мучит жажда.
— Напейся сама, только не заставляй себя долго ждать.
— Разумеется, — заверила ее Бертилла. — Вы только покажите мне, где что находится.
В тот же день Бертилла поняла, почему тетка такая тощая. Есть было почти нечего.
Девушка узнала, что дети, посещающие миссию, чтобы воспринять основы христианской веры, а также научиться грамоте, получают в полдень чашку самого дешевого риса.
Трапеза дополнялась фруктами, сорванными в джунглях; иногда детям давали немножко сахара.
Плоды были большей частью незнакомы Бертилле, но она узнала дуриан по его ужасному запаху — какой-то смеси запахов лукового соуса, сливочного сыра и темного хереса.
Были еще кокосовые орехи, покрытые волосатой оболочкой и содержащие внутри жидкость, цветом напоминавшую сливки.
Бертилла была голодна и заставила себя попробовать кокос, по вкусу он напоминал богатый маслом сладкий крем.
Тетка ела то же, что и она; Бертилла глотала рис и думала, что диета здесь по меньшей мере скудная.
Тетка выпивала за день огромное количество чашек местного чая; она сказала Бертилле, что при необходимости можно зарезать курицу.
Куры клали яйца в траве возле дорожки, протоптанной детьми. Отыскивать и собирать эти яйца стало обязанностью Бертиллы.
Больше всего угнетало Бертиллу отношение тетки к ее помощницам.
Это были красивые молодые женщины с изящными фигурами и длинными черными волосами, свободно ниспадающими на талию. Когда тетка за ними не наблюдала, женщины смеялись и переговаривались между собой.
Они были полны того естественного счастья, которое бурлит и переливаете; через край при самых неблагоприятных обстоятельствах.
Одна из женщин явно была даячкой, мочки ушей ее были вытянуты из-за тяжелых круглых серег, какие носили женщины этого племени.
Насчет двух других Бертилла решила, что они малайки.
Тетка не оставила у Бертиллы никаких иллюзий относительно этих женщин в первый же вечер после ее приезда.
В конце дня Бертилла вышла из домика миссии, где ей было приказано вымыть пол и убрать за ребятишками вещи, и, к ужасу своему, увидела, как тетка хлещет женщину-даячку прутом по плечам.
Она ударила женщину несколько раз, и та с громкими воплями убежала в хижину из пальмовых листьев, где, как уже знала Бертилла, обитали все три женщины.
Агата Элвинстон выкрикивала ей вслед бранные слова. Потом повернулась и встретила испуганный взгляд племянницы.
— Вы… били ее, тетя Агата!
— Била! И тебе придется еще не раз это видеть, — ответила тетка.
— Но за что? Разве вам разрешается?
— Разрешается? С этим отребьем я могу делать все, что угодно! Они должны сидеть в тюрьме, но вместо этого отбывают свой срок, работая у меня.
Бертилла начала понимать, почему женщины не убегают отсюда.
Ни один слуга, думала она, не говоря уж о преподавателе, не стал бы терпеть тон, каким тетка разговаривала с этими женщинами, и заявил бы об уходе.
— Вы говорите, они должны сидеть в тюрьме? — спросила она. — А что они сделали?
— Воровали, нарушали законы, хоть здесь их и не слишком много, нарушать почти нечего, — ответила Агата Элвинстон. — Им следует нести наказание за грехи, как и любому, кто совершает грех.
Тетка смотрела на племянницу таким жестким взглядом, что Бертилла невольно вспомнила, как та советовала отцу бить ее в детстве.
Девушка повернулась и ушла с чувством отвращения и подавленности.
Вечером чувство подавленности еще увеличилось после того, как Агата Элвинстон рассказала ей о своих методах внедрения христианской веры.
На следующий день Бертилле посчастливилось найти в зарослях рододендронов несколько яиц, и тетка позволила ей съесть маленькое яичко на завтрак.
Дети вернулись утром в дом миссии, и Бертилла имела случай наблюдать тетушкин метод в действии.
Сначала дети встали на колени и долго слушали, как Агата читает молитвы, затем последовало еще более долгое чтение Библии.
После этого дети пели гимн на английском языке, не понимая, что они поют; пели с ними и так называемые учительницы, которые перевирали чуть ли не каждое слово.
Но все же, как показалось Бертилле, и женщины, и дети с удовольствием слушали музыку, исполняемую Агатой на старой, задыхающейся фисгармонии, которую тетка велела племяннице тщательно протирать каждый день и следить, чтобы ее не повредили термиты.
Когда пение и музыка окончились, трое старших мальчиков стали отвечать урок по катехизису, что сопровождалось, как тут же убедилась Бертилла, крепкими шлепками и, соответственно, слезами обучаемых.
Три туземные помощницы должны были обучать детей чтению простых слов и начаткам счета.
В качестве наглядных пособий для обучения арифметике употреблялись кокосовые орехи, камешки и палочки, и Бертилла заметила, что, как только тетка поворачивалась к ученикам спиной, учительницы теряли всякий интерес к делу, а дети начинали играть.
Очень неприятный инцидент имел место с самого утра, поскольку даячка вошла в здание миссии с пучком орхидей в волосах.
Цветы были очаровательные, и Бертилла невольно подумала, что совсем юная женщина, почти девочка, сама напоминает цветок.
Но сам факт, что она решилась украсить свою внешность, привел Агату Элвинстон в ярость.