– В воздухе всегда чувствовалось напряжение, когда я был с тобой в одной комнате, – бормочу я, и воспоминания о всей той тоске больно бьют по мне. – Я знал, что ты этого не чувствуешь, я просто...
– Уехал, – вставляет она. – Ты уехал.
Это было не из–за неё. Может, я хотел посмотреть, что будет между ними без меня, стоящим на пути. Может, моя гордость и эго постоянно сжимались под его тенью.
Но что я знаю точно, так это то, что мне осточертело думать об этом. Хотеть того, чего я не знал, как достичь, и бояться, что для всех я всегда буду никем, просто потому что ничего не значил для него.
Меня, блин, тошнило от этой постоянной болтовни, болтовни, болтовни, чёртовой болтовни у меня в голове, и мне пришлось свалить.
– Кейд похож на моего отца, – говорит она мне.
Я смотрю вниз, видя, как её ресницы трепещут в слабом свете.
– Как все наши отцы. – Её голос так тих. – Они доминируют в любой компании, и когда ты желаешь быть таким же, их внимание кажется каким–то даром. – Она проводит пальцами вверх по моей шее и запускает их в мои волосы. – Он тянул меня к себе. А потом отталкивал. Снова тянул. А потом игнорировал. К пятнадцати годам я могла чувствовать себя важной в одну минуту, а в следующую – просто одной из. Я была ребёнком, Хантер. Во многом я и сейчас ещё ребёнок. Во мне столько чувств, что иногда я не знаю, что с ними делать.
Столько чувств. Именно так всё и было. Мне просто нужно было не видеть его каждый день.
– Но потом мы начали взрослеть, – говорит она, и я слышу, как её голос густеет от волнения. – И ты как–то летом немного отрастил волосы, отлично загорел и, казалось, всегда ходил без рубашки и обуви.
Я улыбаюсь, слушая её и вспоминая, чем я, возможно, занимался, когда она начала на меня смотреть.
– Выглядел так, будто только что с пляжа, в шортах или джинсах, – продолжает она. – И ты стал тише и задумчивее, а мне стало немного грустно, когда ты перестал пробираться ко мне в кровать по ночам.
Я крепче обнимаю её, другая рука находит её бедро на моём животе. Я мягко сжимаю его.
– Когда мы достигли определённого возраста, мне казалось, что нужно ждать приглашения, – признаюсь я.
– А что, если я застенчивая? – Она приподнимает голову, опираясь на локоть. – Что, если я такая же застенчивая, как ты, и мы будем спотыкаться о собственные комплексы и никогда больше этого не повторим?
Никогда больше...
Её грудь прижимается ко мне, тепло между её ног касается моего бедра, но разливается по всему моему телу.
– Что, если я не хочу быть той, кто за кем–то бегает, – спрашивает она, – а ты закопал то, чего хочешь, глубоко внутри, как всегда это делаешь, и мы уедем в далёкие друг от друга колледжи, и я встречу кого–то ещё?
Я впиваюсь пальцами в её кожу.
– И в это же время в следующем году этот кто–то поцелует меня? – продолжает она. – И будет держать меня в своих руках?
Образы заполняют мой мозг, каждая мышца в теле напрягается до предела.
– А что, если я полюблю его? – спрашивает она меня.
Я тяжело выдыхаю, переворачиваю её на спину, и мы меняемся местами. Я оказываюсь между её ног. Глядя ей в глаза, я направляю свой член внутрь и глубоко вхожу.
Она стонет, запрокидывая голову, когда я вхожу снова.
И снова.
– Это я делаю это с тобой, – шепчу я.
Сама мысль о том, что она может влюбиться...
Что она захочет кого–то другого...
– Ты никогда не принадлежала никому, кроме меня, – говорю я ей.
Она переворачивает меня, садится сверху, и я впиваюсь пальцами в её бёдра, наблюдая, как её прекрасное тело движется подо мной.
И я тоже никогда не принадлежал никому другому.
***
– А можно нам блинчиков? – умоляет она, вприпрыжку сбегая по лестнице передо мной. – Я так голодна, что могла бы съесть свои ботинки.
Мы заходим в прихожую, и я притягиваю ее бедра к себе, зарываясь носом в ее волосы.
– Да, еда, – говорю я ей. – Много еды.
Уже больше восьми утра, и хоть сегодня воскресенье, я никогда не сплю долго. Но я не мог её потревожить. Она уснула у меня на руках, и так мы и пролежали, пока она не проснулась. Я сам то дремал, то просыпался, но в основном просто держал её.
Я думал о шитье, об уроках игры на кларнете, которые я посещал в одиннадцать лет, и о статистике, связанной с нежелательной почтой. Как будто она до сих пор существует. Неужели люди ее открывают? Нужно положить этому конец.
Я думал о каждой скучно вещи, только чтобы снова не возбудиться от её обнажённого тела, прижавшегося ко мне. Милые и тихие звуки, которые она издавала, было невозможно игнорировать.