– Ха–ха, – смеется за моей спиной Корал.
Ха–ха.
– Напишите родителю Пирата из Шелбурн–Фоллз, – продолжает он. – Маме или папе. Неважно. – Он поворачивается и надевает колпачок на маркер. – Расскажите им, что вы обо всём этом думаете, что хотите, чтобы они о вас знали, и что вы им желаете. Пятьсот слов.
Хм, скукота. Похоже, ему сегодня не хочется ничему нас учить.
– Если у вас нет телефона, можете писать на бумаге, – выкрикивает он.
Я достаю бумагу и карандаш, а он приподнимает брови. Я закатываю глаза. А что мне делать? У меня же нет телефона.
– Дилан что, пишет своим собственным родителям? – спрашивает кто–то, и в ответ раздаётся хихиканье.
Я пишу своё имя на листе и пытаюсь придумать остроумный ответ, но, честно говоря, я не уверена, кому буду писать.
– Мы будем отправлять эти письма родителям? – спрашивает Корал.
Бастьен не отвечает, просто включает на компьютере какую–то спокойную музыку, пока большая часть класса начинает печатать на телефонах, а некоторые, включая меня и Коди, пишут на бумаге.
На следующей неделе в это же время я буду сидеть на информатике, прямо перед курсом финансовой грамотности. Ни того, ни другого у меня не было в расписании здесь.
Занятия дома лучше, но всё равно будет трудно уезжать из Уэстона. Мне нравится Бастьен. Он разговаривает с нами как со взрослыми и задаёт больше вопросов, чем даёт ответов. Я не люблю людей, которые думают, что знают всё.
То есть, я понимаю важность обучения программированию, почему важен мой кредитный рейтинг и как работает фондовый рынок. Я знаю, что новые профессии появляются каждый день, налоги помогают обществу функционировать, а нас готовят быть полезными винтиками в огромной машине, и, знаете, я даже не особо против. Я люблю помогать экономике. Люблю шопинг.
Но мне не нравятся эти предметы. Они неинтересные, и у меня никогда не возникает чувства, будто я что–то открываю.
С тех пор как я приехала в Уэстон, я открыла в себе одну новую вещь. Возможно, когда–нибудь я стану родителем из Шелбурн–Фоллз, но я уже не могу утверждать, что хочу свою куртку обратно. Не сейчас.
Мы сдаём работы, и я провожу день, глядя прямо перед собой.
Даже когда чувствую его.
Я уже подумала, что он, возможно, не придёт, когда не увидела его с командой на первом уроке. У Хантера есть привычка уходить. Это уже третья школа для него за чуть больше, чем год, после того как он ушёл из школы Фоллз и Сент–Мэттью.
Но я иду по коридору и знаю, когда именно прохожу мимо него и его друзей, стоящих у шкафчиков, и знаю, что он смотрит на меня.
Я не смотрю в его сторону.
Я делаю долгий вдох и выдыхаю, и тяжесть заботы исчезает.
Я разговариваю с Коди в столовой, остальные – со своей компанией за столом футболистов, а после уроков остаюсь, помогая мистеру Бастьену распечатать все письма, которые ученики прислали сегодня по email.
Он не читает их, прежде чем попросить меня разложить по конвертам, включая то, что написала я, написав имя автора на лицевой стороне. Он велит мне их запечатать.
– Вы будете их отправлять? – вырывается у меня.
Он не может. Я не хочу, чтобы это попало в мой дом.
Он качает головой.
– Нет. Просто доверься мне.
Я приподнимаю бровь и продолжаю своё дело.
После того как я ухожу, парковка пуста, но вместо того, чтобы идти к Нок–Хилл, я спускаюсь в район фабрик и вижу свой мотоцикл, всё ещё припаркованный перед заброшенной страховой конторой.
Однако волосы на затылке встают дыбом. Я поднимаю голову и оглядываюсь. Листья проносятся через улицу, рабочие спрыгивают с буксира внизу по улице у причала, я вижу маму с сумкой продуктов, рядом с ней идёт маленький мальчик.
Никто за мной не наблюдает, хотя есть такое ощущение.
Я поднимаюсь к Глотке Филана и делаю заезд за заездом следующие два часа. Мне не следовало быть здесь без присмотра. Мне следовало надеть больше защиты, и не стоило бы так разгоняться, но я выкидываю всё из головы, когда сердце ухает в желудок, и я просто еду. Я должна.
Я несусь вверх по холму, виляя между выбоинами и объезжая знак «Дорога закрыта». Взлетаю на вершину и резко поворачиваю руль вправо, скользя вниз по уступу, как учил Фэрроу. Колено задевает землю, и я чувствую жгучую боль, когда джинсы рвутся, но со мной всё в порядке. Я несусь вниз и снова вверх, за поворот, и обратно к финишу.
Солнце садится, тьма подкрадывается, и тот взгляд, что я чувствовала на себе раньше, теперь в лесу, позади меня, впереди, повсюду. Я снова взлетаю на уступ, и вдалеке сзади появляются фары.
Машина.
Машины сюда не поднимаются. Дорога закрыта и всё такое. Даже мне самой не положено здесь быть.