Он заглядывает внутрь, видит три бутылки El Tesoro, которые Фэрроу, вероятно, свистнул из личных запасов Грин–стрит.
Кейд улыбается и передаёт их Дирку.
– Это пригодится, – говорит он Фэрроу. – А я уж думал, наркота.
– Не перед игрой, – парирует мой друг. – Мы хотим победить вас честно.
Кейд смеётся и затем переключает внимание на нашу компанию.
– Дамы, возраст согласия в этом штате – семнадцать. Есть кто младше?
– Кейд, заткнись. – Дилан вырывается вперёд, врезая контейнер с брауни ему в грудь. – Ты специально ведёшь себя как придурок.
И она проходит мимо него в самую гущу вечеринки.
Кейд оборачивается, пока мы все следуем за ней.
– О, ты скучала по мне, – мурлычет он. – Признай, что скучала.
Мы проходим через кухню – моих родителей и сестры нигде не видно – и все стаскивают с себя худи, куртки и футболки, выходя к бассейну.
– Сделай громче! – орёт Кейд.
Все Пираты – игроки и их пары – оборачиваются, видят нас и завывают, когда «HONEY» от Luna Aura взрывается из динамиков достаточно громко, чтобы соседи за четверть мили отсюда тоже слышали.
Дилан уводит Мэйс, Корал и ещё нескольких девчонок к Аро, они раздеваются до купальников и заходят в бассейн. На Дилан светло–голубое бикини, тонкие завязки закреплены крест–накрест на спине, и я не знаю почему, но мой взгляд скользит к домику у бассейна. Внутри диван. И дверь запирается. Я делаю глоток из своего стакана, чтобы спрятать улыбку.
Она стоит по пояс в тёплой воде, смеётся над чем–то, что сказала Мэйс, но тут я поднимаю глаза и вижу Кейда на другой стороне бассейна. Он тоже смотрит на неё. А затем переводит взгляд на меня.
С блеском в глазах он делает шаг и спускается в бассейн. Подойдя к Дилан и девчонкам, он скользит рукой вокруг её талии и вкладывает ей в ладонь стакан. Пластиковый стаканчик в моей руке трещит. Я перестаю сжимать его, прежде чем он лопается. Всё по плану... говорю я себе.
Я поворачиваюсь к Констину, пытаясь выглядеть занятым, пока Дилан занимается своими делами, а я изо всех сил стараюсь делать вид, будто не слежу за ней.
Девушка по имени Ава уставилась на Констина. Я помню её по тем временам, когда сам учился здесь. Она стоит в полосатом бикини в компании на бортике, играя с одной из своих косичек и глядя на него.
Я подношу стакан ко рту.
– Она проявляет интерес.
– А я – нет.
Я бросаю взгляд на него и тут же на Дилан, вижу, как Кейд втискивается в их компанию и оттесняет её от остальных, к стенке бассейна. Он не касается её, её губы спокойно движутся, пока она говорит.
– Ты не можешь получить Дилан, – говорю я Констину.
Он оглядывает вечеринку, всё ещё избегая моего взгляда.
– Если ты когда–нибудь поймёшь, что мне нравится в Дилан Трент, ты наконец поймёшь меня.
– Не скажешь?
Он медлит, поднося стакан к губам.
– Нет.
Я смотрю на Аву, затем на Дилан, гадая, в чём разница. Обе красивы, Аву я знал не очень хорошо, но она всегда была милой. Пожалуй, чуть более миловидная, чем Дилан, с её купальником и банданой, повязанной в волосах... и на ней определённо больше макияжа.
Но если он с ней ещё и не говорил, я понятия не имею, что он находит в одной и не видит в другой.
– Ты не можешь получить Дилан, – повторяю я.
Он снова пьёт, переводя взгляд с шезлонга на шезлонг и с лица на лицо. Какой–то парень снимает на видео друга, прыгающего в бассейн, ещё двое заливают пиво через воронку. Группа девушек снимает себя танцующими, а парень в кроссовках Crocs мочится на дерево, которое мой отец посадил вместе с моей матерью прямо перед нашим с Кейдом рождением. Еда, выпивка и музыка переливаются через край, все в солнцезащитных очках, хотя на улице ночь, и ни одни из ключей, которые лежали в той миске, когда мы приехали, не принадлежали машинам, которые были куплены, угнаны или оплачены из кармана самих водителей. Их предоставили любящие мамочки и папочки.
– Знаешь, я думал, что понимаю тебя, – говорит мне Констин. – Богатенький ребёнок тусит в трущобах ради прикола или под ошибочным представлением, что отказываться от комфорта, доступного не всем, делает его благородным.
Я смотрю на Дилан – вижу, как она приподнимает подбородок, разговаривая с Кейдом.
– Но это всё, конечно, было хренью, – продолжает Констин, – потому что ты никогда по–настоящему не страдаешь, если знаешь, что можешь в любой момент сбежать обратно в особняк. – Он всё ещё не смотрит на меня, просто изучает вечеринку. – Но теперь, кажется, я неправильно тебя понял. Я смотрю на всё это, на дом, в котором ты вырос, на эту грёбаную лень и людей, задыхающихся от собственного эго, и думаю: неудивительно, что ты пришёл искать нас.
Я замираю, одновременно радуясь и огорчаясь. Он видит то, что видел я. Скуку людей, которые ничего не ценят, но... это не значит, что я был прав. Это просто значит, что я этого не замечал и не находил здесь того, что мне было нужно.