Я тянусь к выключателю, но когда щёлкаю им, ничего не происходит. Щёлкаю ещё несколько раз – безрезультатно. На прикроватной тумбочке стоит лампа, я подхожу, просовываю руку под абажур и поворачиваю переключатель. Мягкий свет наполняет комнату. Я уже собираюсь подойти к окну, но замечаю белые простыни на кровати. Откидываю их, осматриваю натяжную простыню – просто чтобы убедиться, что ничего странного нет.
Наклоняюсь ближе. Даже пахнет приятно. Я одобрительно мычу, чертовски благодарная. Наверное, этим и занималась Корал в доме. Стелила свежее бельё.
Значит, они не планировали никого здесь размещать, пока я сегодня вечером не вскочила в их пикап. Иначе комната была бы готова заранее. С чего такая перемена планов?
Стены цвета кофе с молоком, но видно, что они выцвели от времени и, вероятно, от солнечного света, что льётся через окна днём. Есть несколько тёмных пятен – там, где раньше висели картины.
Подходя к шкафу, я глубоко вдыхаю, ожидая чего угодно. Это последнее место, которое я ещё не проверила.
Но когда я открываю белую дверь, там висят только вещи. Никакого спрятавшегося шутника. Ни монстров, ни убийц пиратов.
Дом пуст.
Но я щурюсь, замечая кое–что. Это не мужская одежда.
Раздвигая вешалки, я провожу взглядом по джинсам, футболкам, трём классическим футболкам Gap – которые, кажется, перестали выпускать годы назад, – двум юбкам, нескольким топикам и одному шёлковому кроп–топу. Я достаю куртку, проводя пальцами по чёрной шерсти и большой оранжевой букве S на груди. Это такая же бомбер–куртка Пиратов, как у меня, но на рукаве этой – номер восемьдесят два.
И она настоящая. Моя школа больше такие не продаёт.
У нас есть всё необходимое…
Я качаю головой, вешаю куртку обратно в шкаф. Они, конечно, постарались на славу, чтобы поддерживать видимость городской легенды. Неужели они думают, что я поверю, будто это одежда Уинслет? Пиратки, которая, якобы, погибла во время Недели соперничества?
Я уже собираюсь закрыть дверь, но слышу звон колокольчиков и замираю.
Я застываю, прислушиваясь к одному особому рингтону, который не слышала целый год.
Тому, что настроен специально для Хантера.
Я отпускаю дверцу шкафа, сердце колотится, словно молот, с каждым выдохом.
Он любил колокольчики. Переливы звоночков.
Я поднимаю телефон, вижу его имя.
Провожу по экрану, подношу к уху.
– Тебе стоит вернуться домой, – говорит он.
Я закрываю глаза.
Давно не слышала его голос. Он тихий – настолько, что некоторые слова переходят в шёпот, – но всегда твёрдый. Подходя к окну, я слегка задираю подбородок, вглядываясь в тёмную ночь.
– Откуда ты знаешь, где я? – спрашиваю я.
Хантер молчит мгновение. И наконец повторяет:
– Тебе стоит вернуться домой.
– Тогда приезжай и забери меня.
Понятия не имею, что происходит или как он узнал, что я уехала из Шелбурн–Фоллз, но если он беспокоится и хочет, чтобы я была дома, пусть приедет сюда и заставит меня. У него был шанс ответить на звонок. Или на любое из моих сообщений.
– Где ты? – спрашиваю я. – Тебя больше нет у твоего деда.
Он жил у него в пригороде Чикаго, пока учился в Сент–Мэтте. Если он не учится там в этом году, то где он?
– Ты дома? – наседаю я. – Может, в укрытии Хоука, занимаешься онлайн?
Прячешься у всех под носом…
Хоук обнаружил Карнавальную Башню, и поскольку один из входов в неё – в «Глазури», мы можем легко туда попадать. Тем более что «Глазурь» сейчас открыта только летом, пока Куинн ещё учится в Нотр–Даме, и нам не нужно бояться, что она узнает и расскажет родителям.
Она сестра наших отцов, но мы не называем её тётей. Это странно. Всего на несколько лет старше нас, она для нас скорее как кузина.
Может, Хантер знает об этом месте, и там он всё это время был. Мне плевать.
– Ты теперь стал сильным? – дразню я. – Наконец–то вернулся, чтобы встретиться с нами?
– Думаешь, я всё ещё ношу обиду спустя год? – Хантер сохраняет низкий тон. – У меня теперь своя жизнь. Ты не настолько важна.
Листья колышутся на лёгком ветру, и я замечаю, что музыка снаружи давно стихла. В ухе слышен только его голос.
Приятно знать своё место. Как будто его молчание последние несколько месяцев было недостаточно красноречивым.
– Ты тоже, – говорю я ему. – Вы оба. Так что оставьте меня в покое.
Я остаюсь.
Он молчит несколько мгновений, и я ожидаю щелчка разъединившейся линии, но прежде чем это происходит, он говорит ещё раз:
– Ты не одна в этом доме.
Сердце пропускает удар, и он сбрасывает звонок.
Что?
Я напрягаюсь, прислушиваясь.
Но в доме тихо. Он просто пытается меня напугать. Если бы он действительно думал, что мне грозит опасность, он бы вытащил меня отсюда. Он может злиться по какой–то причине, но не позволил бы, чтобы мне причинили вред.