Она уходит.
– Коди! – окликает её вслед секретарша.
Я наблюдаю, как рыжеволосая женщина, чья карточка на бейдже гласит «Мишель Кто–то–там», бросает ученице белый свёрток, похожий на скатанные носки. Я не поворачиваюсь, чтобы посмотреть, поймала ли она их.
Дверь открывается, из коридора доносятся голоса студентов, затем снова закрывается, оставляя нас одних.
– У вас есть разрешительный лист? – спрашивает меня женщина.
Я замираю, на секунду пытаясь вспомнить бланк, который Фэрроу заставил меня подписать прошлой ночью. Хлопаю по заднему карману джинсов, чувствуя сложенный листок, который я вчера туда сунула.
Вытаскиваю, разворачиваю и протягиваю ей, сердце пропускает удар: в моей школе знают, как выглядят подписи моих родителей. Почти так же, как знают подпись мамы моего кузена Хоука, потому что её подпись – это автограф, и люди обращают на это внимание.
Но… секретарша лишь бегло взглянула на него и отложила в сторону.
Я расслабляюсь.
– Теперь, – говорит она, вручая мне один лист за другим, – как принято, ваши задания в вашей домашней школе будут засчитаны, но от вас требуется выполнять работу здесь, за исключением того, что должно быть сдано после вашего последнего дня.
Звучит справедливо.
– Вот ваше расписание. – Она протягивает мне листок.
Не думаю, что я когда–либо получала расписание в распечатанном виде за все годы учебы в школе. Но, полагаю, у меня не будет учётной записи в той программной системе, которую они используют, чтобы студенты отслеживали свои записи и оценки в цифровом виде.
– Ваш шкафчик указан вверху, – говорит она.
Сначала просматриваю расписание, проверяя, всё ли сопоставимо с тем, что я изучаю сейчас. Английский 4, TASK – что, я полагаю, свободный период. Введение в экономику вместо предварительного исчисления – здорово. Государственное устройство и Конституция вместо культурного наследия Восточного мира, что будет легко, потому что я проходила государственное устройство в прошлом году. И судебная экспертиза, которая мне не нужна, потому что я уже выполнила минимальные требования по естественным наукам для выпуска. Я открываю рот, чтобы сказать ей об этом, но мешкаюсь слишком долго, и она снова начинает говорить.
– У вас есть бесплатный обед, – сообщает она. – Когда пойдёте в столовую, просто назовите своё имя.
Что неплохо для школы, которая не может позволить себе даже занятия искусством.
Она подталкивает ко мне ещё один лист.
– Можете проверить эту информацию? Убедитесь, что всё верно.
Я опускаю глаза, пробегаясь по всем личным данным – адрес, телефон, контакт для экстренных случаев, родители, моя аллергия на моллюсков… Боже.
– Как вы…
Но я замолкаю, когда она отвечает на звонок телефона. Логично предположить, что Хантер предоставил им всю эту информацию, но не думаю, что это он. Фэрроу Келли звонил моей маме прошлой ночью. Может, она рассказала.
Секретарша кладёт трубку, и я читаю её бейдж, пока она возвращается ко мне. Мишель Ховард.
– Студент из Сэнт–Мэтта вызвался добровольцем, миссис Ховард?
Она улыбается, но брови сочувственно сдвигаются.
– Обычно нет.
Верно. Я говорила Кейду, что они заносчивые.
Было бы приятно не быть единственной пленницей, но вряд ли я бы подружилась со студентом из Сэнт–Мэтта.
– Первый звонок через пять минут, – объявляет она. – Я бы не бродила слишком далеко… в одиночку.
Последнее она произносит вполголоса, в глазах играет забава, но с оттенком серьёзности.
Я распахиваю дверь и выхожу в коридор, студенты слоняются вокруг. Смотрю на бумагу, которую она мне дала, и следую номерам на шкафчиках.
Зачем Хантер приехал сюда? В его переходе в Сэнт–Мэтт была логика, даже если я знала, что он сделал это только чтобы сбежать из Шелбурн–Фоллз.
Сэнт–Мэтт – школа получше. Это прямой путь в Северо–Западный университет, Нотр–Дам и Чикагский университет, в любой из которых Хантер мог бы легко поступить. Его оценки всегда были отличными.
Но Уэстон – волчье логово. Буквально, символ Бунтарей – волк. Я никогда не встречала человека, который учился бы здесь и потом действительно поступил в колледж. Это просто вербовочный пункт для банды «Грин–стрит».
Эти люди не могут бросить вызов Хантеру. Слава богу, Аро выбралась отсюда.
Я нахожу свой шкафчик – номер два–шестнадцать – и понимаю, что мне пока нечего в него класть. Прикладываю ладонь к холодной чёрной стали и проверяю время на телефоне.
Мой отец не звонил и не писал.
Конечно, я тоже не связывалась с ним, но он же отец. Моя мама, несомненно, сказала ему, что говорила со мной и что я в порядке, но всё же.