Кейд тоже не писал.
Парень медленно проплывает позади меня, и я слышу смех в конце коридора. Преувеличенное ощущение, что всё внимание приковано ко мне, сидит у меня на затылке.
Заметив лестничный пролёт впереди, я ныряю в дверной проём и сбегаю вниз по ступеням.
Я могу уехать, когда захочу.
У меня здесь нет друзей.
Но и дома меня тоже никто не хочет видеть.
Я здесь по собственному выбору. Могу уехать в любой момент.
Самодельные постеры украшают стены, пока я спускаюсь на первый этаж, с остроумными слоганами вроде: «Ваш город. Ваше поле. Наша игра» и «Единственная защита, которую мы привезём в Фоллз, – это презервативы. Вперёд, Бунтари!» нарисованными синими и чёрными заглавными буквами. Я фыркаю, не в силах сдержать смех. Последний слоган довольно остроумный, но чёрт возьми, не могу поверить, что директор это разрешил. Наш бы не разрешил.
Тыквы–фонари и ведьмы украшают афиши выпускного бала, а у подножия лестницы на стене висит пробковая доска, на которой фотографии игроков Сэнт–Мэтта и Шелбурн–Фоллз приколоты ржавыми гвоздями.
Не кнопками.
Гвоздями.
В лица.
В центре доски написано: «Уммф, уммф, уммф. Чувствуешь запах привилегий?»
Я нахожу фотографию Кейда, но только по номеру на его джерси. В лицо воткнут один гвоздь, в грудь – несколько.
Я иду дальше. Здесь, внизу, никого нет. Любой смех, взгляды или шёпоты затихают, пока я иду по коридору мимо художественного класса, нескольких кабинетов и кухни с примерно восемью плитами. Но затем останавливаюсь, заглядывая в открытую дверь: в гараже с высоким потолком стоят классические автомобили с открытыми капотами, а вдоль стен – стеллажи с запчастями, инструментами и моторным маслом.
Я начинаю улыбаться. Автомастерская.
Одна из больших красных воротин поднята, пропуская дневной свет, и я вижу стереосистему 90–х с двойным кассетным деком и CD–чейнджером на верстаке у дальней стены.
Всё забрызгано краской, грязные рабочие тряпки разбросаны по ящикам с инструментами, выброшенным автомобильным сиденьям и старому армейскому зелёному металлическому столу в углу.
Я вхожу, пока не видя ни учителей, ни студентов, и вдыхаю запахи, которые для меня так же привычны, как духи мамы. Сырые, тёмные, мускусные. Грязное масло, кожаные сиденья и… – глубоко вдыхаю – … и шины.
Этот запах ощущается как одеяло. Мой отец всегда так пахнет.
Я направляюсь к «Мустангу», но справа раздаётся взрыв смеха, и я бросаю туда взгляд. Один парень, затем другой, проходят в поле моего зрения в соседнем помещении, оба без рубашек. Кто–то, кого я не вижу, включает музыку, и начинает греметь кавер на «Don’t Fear the Reaper».
Хантер проплывает мимо, и я отступаю за дверь, через которую только что вошла, укрываясь.
Он ложится на скамью, ступни на полу, одна нога с каждой стороны, и тянется назад, чтобы ухватиться за гриф. Его грудь поднимается и опускается с каждым тяжёлым вздохом, пока он качает штангу вверх–вниз, и все мои мышцы горят. Давно не видела его без рубашки. Изгибы и рельеф его рук более выражены, живот напрягается, когда он поднимает гриф, борозды на прессе глубже и более проработаны. Я хватаюсь за дверную ручку и вытягиваю шею в сторону, видя сетчатый забор, окружающий их небольшую тренировочную зону в центре комнаты.
– Клетка, – бормочу я.
Я слышала о ней. Мои пальцы сжимаются, и я чувствую, как цепляюсь за сетку.
Другие звуки тренажёров – точно беговая дорожка – достигают ушей, но отсюда я почти ничего не вижу. Здесь они держат дорогое оборудование, чтобы его можно было запереть на ключ.
Над головой оглушительно звенит звонок, и я вздрагиваю.
– Чёрт.
Звонок.
Я разворачиваюсь, выбегаю в коридор и бегом поднимаюсь по лестнице. Опоздать на первый урок – это эффектный вход, а я не хочу эффектных входов. Врываюсь в коридор, смотрю на расписание, чтобы узнать, в какой кабинет мне надо.
Двести два.
Следуя номерам кабинетов, я почти бегу по школе, несколько студентов всё ещё слоняются в коридорах. Резко открываю дверь в класс и врываюсь внутрь, все студенты замирают и поднимают глаза.
Учитель останавливается у доски, и я оцениваю, как его грудь облачена в голубую рубашку Oxford, заправленную в облегающие хаки, и коричневый кожаный ремень вокруг талии. Думаю, в Фоллз есть студенты, которые были бы не прочь, чтобы он преподавал у нас. Даже если он возраста моего отца.
Спустя мгновение он выдаёт скупую улыбку, откидывает назад густые каштановые волосы и подходит к своему столу, проверяя ноутбук.
– Дилан Трент, верно?
Я снова бросаю взгляд на студентов, вижу всего человек двенадцать.
– Да, – наконец отвечаю я. – Извините за опоздание.