– Садитесь.
Он протягивает руку, указывая мне на свободное место впереди, рядом с Мэйс. Я скольжу за парту, достаю тетрадь и ручку, найденные сегодня утром.
– Я слышал, вы вызвались добровольцем, – говорит учитель.
Мистер Бастьен, кажется, так было указано в расписании, когда я смотрела.
– А разве не должна была? – поддразниваю я.
– Пока вы планируете делать задания, думаю, всё будет в порядке.
По классу пробегают тихие смешки, и я не думаю, что всё будет в порядке, даже если буду делать все задания.
Человек позади меня наклоняется, его шёпот достигает моего уха.
– Мне нравится твоя куртка, – говорит он.
Люди продолжают это говорить.
Я сжимаю кулаки в карманах, плотнее прижимая куртку к телу.
Учитель обходит свой стол, в одной руке у него всё ещё не закрытый маркер, в другой – листок бумаги.
– Соперничество между Уэстоном, Шелбурн–Фоллз и Сэнт–Мэттом – на самом деле хороший пример того, о чём мы говорили в классе, – говорит он мне. – Роль идеологии в конфликте. Как системы убеждений, пропаганда, религия, символы, флаги, цвета… могут организовывать и мобилизовывать большие группы людей под прикрытием гордости.
– Прикрытием? – переспрашиваю я.
Словно верность бессмысленна.
Мне не стоит обижаться. Он оскорбляет и своих собственных учеников такой оценкой.
– Подумай, – продолжает он, наполовину садясь на край стола. – Если бы ты родилась здесь, разве ты бы была Пиратом?
– Нет, вы правы. – Я киваю, беру ручку и верчу её между пальцев. – Большинство христиан – христиане, потому что их так воспитали. Большинство американцев лояльны Америке, потому что здесь они родились. Я Пиратка, потому что…
– Потому что… – подталкивает он.
Я молчу. Я не единственная ученица в этом классе. Кто–то ещё может поучаствовать.
– Из–за корней, – отвечает девушка слева от меня, у окон. – Твоих родителей, друзей, истории…
Ручкой я обвожу восьмёрку, уже выцарапанную на обложке тетради.
– Ты не задаёшься вопросом, – продолжает она, – потому что во что–то верить даёт тебе идентичность. Приятно стоять за что–то. Носить ярлык и говорить: «вот кто я», не осознавая, что ты лишь тот, кем тебя когда–либо учили быть.
Я закрашиваю восьмёрку, которую кто–то другой нарисовал, превращая синий в чёрный, врезаясь всё глубже в картонную обложку.
– Как легко им было сформировать тебя, чтобы ты водила то, что водит твой папочка, – говорит она мне, нажимая на больное, – и голосовала за политику твоего дяди, как только тебе исполнится восемнадцать.
– Разве не то же самое здесь? – спрашивает нас учитель. – Цвета, соперничество, розыгрыши?
– И что с того? – отвечает парень позади меня. – По крайней мере, мы это осознаём.
Я крепко сжимаю ручку.
– И это весело, – добавляет кто–то ещё. – Убивает время.
Уголок моего рта слегка приподнимается.
Мэйс смотрит на мистера Бастьена, вставляя:
– Моя бабушка была бы в ярости, если бы услышала, что вы называете религию пропагандой.
Она держит бутылку Hydro Flask и передаёт её девушке по другую сторону от себя. Интересно, учитель чувствует запах рома в ней? Я чувствую.
Мистер Бастьен встаёт и возвращается за свой стол.
– Твоя бабушка может обсудить это со мной за спагетти в эти выходные.
– Она снова тебя пригласила? – ноет Мэйс. – Нет…
Но мистер Бастьен переходит дальше.
– Итак, что вы думаете? – спрашивает он класс. – Обратитесь к примерам, которые мы обсуждали на прошлой неделе. Клепальщица Роузи, Дядя Сэм, «Триумф воли»… многое из чего было направлено на задачу воспитания молодёжи думать определённым образом. Работать на государство в том или ином качестве.
– Да, сто лет назад… – возражает парень.
– Тогда соцсети! – перебивает учитель.
– О, началось… – ворчит другой студент.
– Как радио, как телевидение… – перечисляет Бастьен, – …Интернет связывает мир, но делает это почти мгновенно, огромное количество влияния…
Они продолжают, но их слова и предположения продолжают крутиться у меня в голове.
…водить то, что водит твой папочка, и голосовать за политику твоего дяди…
Словно они лучше.
Почему люди так делают? Почему они думают, что только у них есть глубокие мысли или осознанность, словно остальные из нас не проснулись по–настоящему? Никто не является по–настоящему человеком, пока мы их не узнаем, да?
Я внезапно вставляю:
– На самом деле, нет.
Какой бы разговор ни продолжался, он мгновенно замирает, и я поднимаю глаза, встречаясь взглядом с учителем.
Он стоит за своим столом.
– Что «нет»? – озадаченно спрашивает он.