Я иду вперёд, а необычно спокойный голос Аро звучит позади меня.
– И я не считаю, что сталкиваться с людьми с оружием было умно, – напоминает она. – Я делала то, что должна была, понимаешь?
Я бросаю ей мягкую улыбку. Понимаю.
Она родом из Уэстона, мрачного и обветшалого фабричного городка на другом берегу реки, где живут все местные малолетние преступники, потому что полиция туда не заглядывает. Он находится менее чем в десяти милях отсюда, но это совсем другой мир по сравнению с Шелбурн–Фоллз. Их самое новое здание построено на рубеже веков – я имею в виду позапрошлый век, – и вам повезет, если вы найдете два работающих уличных фонаря подряд.
Но даже если бы она выросла с теми же привилегиями, что и я, она всё равно не стала бы терпеть, когда ей говорят, что она не может иметь того, чего хочет.
– И я должна это сделать, – объясняю я.
Я должна тренироваться, даже если приходится делать это в одиночку. Этот город думает, что знает, кто я, потому что знает, кто мои родители, но на самом деле никто не хочет, чтобы я была собой. Они видят не меня. Они видят Трента.
Мы идём дальше, я снимаю куртку и сапоги, оставляя грязный след по коридору.
Я указываю на 58 кабинет, когда мы проходим мимо.
– Вот та самая комната, где моя мама плакала и сказала папе при всём классе, как сильно по нему скучает…
Аро слышала все истории о том времени, когда родители моих кузенов учились здесь.
Мы идём дальше.
– А это столовая, где дядя Мэдок пригласил её на выпускной, – щебечу я, проходя мимо окон недавно отремонтированной столовой.
Мы доходим до спортзала, и я машу рукой в сторону двери справа.
– А это раздевалка, где мой папа ударил его после этого.
А потом я останавливаюсь, поворачиваюсь и резко киваю подбородком на шкафчик с номером 1622, который выставлен на всеобщее обозрение всем проходящим мимо.
– А это тот самый шкафчик, где нашли мобильный телефон.
Он стоит вместе с двумя другими в витрине рядом с трофеями, чемпионскими баннерами, старыми фотографиями, лентами за плавание, газетными вырезками о знаменитых выпускниках (включая не только моих родителей, но и мэра Мэдока и писательницу тётю Джульетту) и некоторыми винтажными вещами. Экспозиция тянется почти на двенадцать футов вдоль длинной стены.
Я смотрю на облупившиеся жёлтые шкафчики, номер 1–6–2–2 слева.
– Откуда ты знаешь, что это тот самый? – спрашивает она.
Я не моргаю и не смотрю на неё.
– Хоук взломал кое–какие старые школьные записи, когда я попросила.
Металлические углы поржавели там, где стёрлась краска, а вмятины и царапины разбросаны по каждому квадратному дюйму от вентиляционных решёток до нижней части ручки.
Более двадцати лет назад мои родители подняли эту ручку и обнаружили украденный мобильный телефон моего отца, который Нейт Дитрих использовал, чтобы заставить мою маму поверить, будто папа выложил видео, где они занимаются сексом.
Это был шкафчик его сообщницы, Пайпер Бёрк, и администрация не обратила на это внимания, когда в прошлом году решила установить новые шкафчики, а несколько старых сохранить для ностальгической выставки об истории школы. Но обратил внимание мой сводный кузен, Кейд. Он не хотел, чтобы этот шкафчик отправили на свалку, поэтому проследил, чтобы его включили в число артефактов, сохранённых в этой длинной стеклянной витрине, мимо которой мне приходится проходить по несколько раз в день.
Много людей видели то видео тогда, и у них теперь есть дети, которые учатся здесь. Его не забыли, и хотя никто не посмеет сказать ни слова моим родителям, этот секрет, который вовсе и не секрет, всё равно медленно заполняет любое пространство, куда я вхожу, как вода, заливающая корабль.
Впрочем, сомневаюсь, что Кейд об этом думал. Всё, что его волнует, – это то, что у Нейта и Пайпер родился ребёнок, и этот ребёнок как раз в этом году начал учиться здесь в старшей школе. Грехи отца и всё такое…
И я знаю, что видео – не вина моих родителей, но их тень ложится на всё.
Я бросаю взгляд на Аро, затем подхожу и распахиваю дверь в женскую раздевалку.
– Весь этот город вращается вокруг моей семьи, а эта школа – особенно. – Я бросаю куртку на скамейку и сбрасываю сапоги. – Мой отец считает, что я стану мишенью как мотогонщица. Не только потому, что я девушка, но и потому, что я его дочь. Он не хочет, чтобы меня травили, как это до сих пор иногда происходит в этой школе из–за всей той ерунды, что творили мои родители когда–то.
Не поймите неправильно. Мой отец осознаёт и сожалеет о репутации, которую он создал себе в моём возрасте.