Мне повезло с родителями. Они не были настолько глупы, чтобы поверить моему деду, когда тот заявил, что переедет из своего особняка в чикагском пригороде сюда, чтобы жить со мной. Но я не Кейд. Я не заставляю их волноваться из–за пьянок, драк или мелких правонарушений.
И не таскаю девушек к себе в комнату.
Подхожу к окну, вижу, как Дилан проходит мимо своей кровати и открывает шкаф. Исчезает внутри.
Только одну девушку я все–таки протащил к себе.
***
– Забирай ее! – кричит мне Кейд, удерживая за руку свою девушку.
Я бросаю на него убийственный взгляд через коридор, а он выталкивает Джемму Леджер из своей комнаты по направлению к моей. Она натягивает худи поверх бюстгальтера – ее кофта укорочена до середины живота, а вырез у горловины срезан так, чтобы свисать с плеча. Она семенит по коридору в белых спортивных штанах и кроссовках.
Я выглядываю в дверь.
– Кейд, ну серьезно.
Тревожно смотрю в дальний конец коридора – я знаю, что родители уже на подъеме. У нас пикник по случаю Дня памяти. Но он лишь огрызается в ответ:
– О, папа будет счастлив, если найдет в твоей комнате девушку.
Джемма переминается с ноги на ногу.
– Кто–нибудь, выведите меня отсюда, пожалуйста?
На лестнице раздаются шаги, по стене ползет тень, и Кейд буквально рычит на меня, оскалив зубы.
Я отступаю назад, открываю дверь. Джемма проскальзывает внутрь, а я возвращаюсь на место как раз в тот момент, когда мой отец поднимается на второй этаж. Он набрасывается на Кейда:
– Чья машина стоит на улице и простояла там всю ночь?
– Не знаю.
Мой брат пожимает плечами, и даже если бы я не знал наверняка, что он лжет, я бы все равно догадался. Как и наш отец. Уверенность Кейда в том, что родители не могут наказать его за то, чего не могут доказать, сквозит в каждой его черте.
Отец делает шаг к нему.
– Открой дверь.
– Это моя комната, – Кейд даже не шевелится. – Я же не вторгаюсь в ваше личное пространство.
– Ты еще и телефон потерять хочешь? – рычит отец. – Шевелись.
В конце концов, Кейд отступает, давая отцу пройти. Тот заходит, и я наблюдаю, как он оглядывается, ныряет в ванную Кейда, ищет ту самую девушку, что ночевала здесь прошлой ночью.
Я едва сдерживаю улыбку. Забавно наблюдать, как отец пытается поймать собственного сына с девушкой в той же самой комнате, где, как мы когда–то случайно выяснили, он лишил девственности нашу маму. Им тогда было шестнадцать. Столько же, сколько нам сейчас. Не буду напоминать ему об этом. Он пока что не злится на меня.
Кейд стоит, подняв подбородок, но опустив глаза, наслаждаясь знанием, что отец вернется ни с чем.
Джемма стоит за моей дверью и слушает.
Отец возвращается к Кейду, его челюсть напряжена, грудь тяжело вздымается.
– Ты правда хочешь, чтобы я установил в этом доме камеры? – спрашивает он Кейда. – К этому все и идет?
– Делайте что хотите, – говорит Кейд. – В ванной вы их все равно не поставите.
Мой брат разражается смехом, а отец дергает за галстук, ослабляя воротник, хотя только девять утра.
– И почему вы всегда обвиняете меня? – выпаливает Кейд. – Проверьте комнату Хантера. – Он машет рукой в мою сторону.
У меня отвисает челюсть, а отец смотрит на меня.
Я сверлю взглядом Кейда. Ах ты сукин…
Кейд тихо смеется, в его глазах поблескивает веселье. Но отец поворачивается обратно к нему, слегка закатывая глаза, потому что знает, что я не оставляю девушек на ночь. На лестнице снова раздаются шаги, и Кейд хлопает отца по животу.
– Да ладно. Мы опоздаем. Двигайтесь.
Отец хватает сына за загривок, притягивая к себе.
– Я не собираюсь растить твоих детей. Понял?
Кейд кивает, наконец–то выглядя раскаявшимся.
– Да, да…
Наверху лестницы появляется Дилан, и отец поворачивается, встречая ее на полпути.
– Убедись, что они оба будут внизу через двадцать минут, – инструктирует он ее.
Она один раз, сильно и решительно кивает, будто он ее генерал, и продолжает идти к нам, пока он сам исчезает внизу.
Я вижу, как загораются ее глаза при виде нас, синие, как море, в обрамлении каштановых волос, падающих на плечи. Она подпрыгивает на ходу, подбегая к нам, загорелые ноги в синих шортах пружинят от энергии. Мне нравится, как начинается ее улыбка – с сомкнутых губ, но такая широкая, что ты замечаешь, как загораются ее глаза и румянец танцует на щеках, еще до того, как она покажет зубы и все, что ты видишь, – это ее идеальный рот.