Лично я называю его дедом, но почему–то стало странно держать его в телефоне под таким именем, когда я переехал к Фэрроу. Он видит в нем Киарана Пирса – ирландского гангстера.
Снимаю трубку, поднося телефон к уху.
– Все сегодня звонят проверить, как я. Я еще жив.
Мой дед не медлит с ответом:
– Почему ты не пришел к барберу на еженедельный прием?
Швыряю полотенце. Фэрроу позвонил ему? Серьезно?
– Это не прием, – огрызаюсь я. – Это старикан, который целый день треплется в своем гараже, но умеет обращаться с бритвой. Мне нужно было побыть одному.
– Значит, у Сэмсона Флетчера на этой неделе на двадцать баксов меньше, потому что ты упиваешься своим вечным подростковым черным облаком «Жизнь просто отстой»?
Я закрываю глаза.
Господи Иисусе.
– Я пойду, – выдыхаю. – Иду прямо сейчас.
– Умный мальчик, – отвечает он. – И потрать немного денег на ужин в «Брейкерсе». У сына Хьюго родился еще один ребенок.
Я ворчу, качая головой.
Но держу свой чертов рот на замке.
– Люблю тебя, – говорит он.
– Угу.
И связь прерывается.
***
После душа я натягиваю джинсы, футболку, свежую толстовку и, пока девушки все еще убираются в доме, выхожу на темнеющую улицу и направляюсь в барбершоп Флетчера.
Солнце садится, листья шуршат, как бумага, перекатываясь по асфальту. Едва я вхожу, Фэрроу начинает посмеиваться, сидя в кресле.
– Пошел ты, – бормочу я.
Это лишь заставляет его смеяться еще больше. Флетчер, семидесятичетырехлетний гаитянин, до сих пор носящий белый халат по старой памяти, проводит опасной бритвой по шее Фэрроу к самому подбородку.
Он поднимает на меня взгляд.
– Стричься?
– Разве я когда–нибудь хочу стричься?
У меня есть дела. Прохожу мимо парней, сидящих на стульях у окон, достаю двадцатку. Кладу ее на стойку перед зеркалом и хватаю машинку для стрижки, чтобы отрезать прядь и считать дело сделанным.
Но Фэрроу рявкает на меня:
– Усади–ка свою задницу. Этот человек работает за деньги.
Я бросаю машинку.
Он доложит Киарану, если я не останусь. Но стоило попробовать.
Флетчер продолжает брить Фэрроу под какую–то песню Нэта Кинга Коула, потому что Сэмсон Флетчер слушает только его.
Я указываю на бритву.
– Ты продезинфицируешь ее, прежде чем использовать на мне?
– На что ты намекаешь? – бормочет Фэрроу.
– Я знаю, где ты бываешь.
– Ты не знаешь ВСЕХ мест, где я бываю.
– Это шутка про маму? – усмехаюсь я, подходя к стене с фотографиями.
– Я не говорил, что это шутка.
Кэлвин и ТиСи смеются вместе с ним, а я разглядываю старые снимки, некоторые черно–белые, некоторые с градиентными цветами семидесятых–восьмидесятых.
На всех фото мастерская заполнена мужиками: кто–то в спецовках с фабрик, кто–то в костюмах, другие – с мальчишками, которым делают первую стрижку. На снимках запечатлены мужчины всех возрастов, сидящие на тех же самых местах, где сейчас сидят ТиСи, Констин, Лука, Андерс и Кэлвин, и я замечаю ту же самую улицу за окном; но на фотографиях она заполнена машинами и пешеходами, идущими с работы или по домам.
Матери.
Семьи.
Городок в те времена был оживленным.
Я присматриваюсь ближе, разглядывая один снимок восьмидесятых, судя по фактуре изображения. Мужчина, похожий на Фэрроу, стоит там с длинными волосами.
Светлые волосы до плеч, спадающие на глаза, обладающие жестким выражением, которое не несет ни приветствия, ни улыбки фотографу.
Его жесткие зеленые глаза.
Как у моей мамы. И у меня.
Как у Киарана.
На фотографии – мой дед.
Я бросаю взгляд на Фэрроу, откинувшегося в кресле с закрытыми глазами, и на его суровый изгиб бровей.
Интересно, знает ли он.
– Не хочешь отнести ей перекусить, Констин? – спрашивает Фэрроу, пока Флетчер вытирает ему лицо и наносит антисептик.
Я смотрю на Констина и вижу, как тот стоит у окна, уставившись через улицу. Он не спускал с нее глаз весь день.
– Она, наверное, голодная, – вступает Кэлвин. – Мы же не оставили ей еды.
Не оставили?
А потом я не дал ей поесть в обед.
Дерьмо.
Кресло Фэрроу с щелчком возвращается в вертикальное положение, он встает, втирая лосьон после бритья в кожу.
– Давай, сынок, – дважды хлопает Флетчер по спинке красного кожаного кресла.
Я подхожу и сажусь, а он тут же откидывает меня назад, доставая горячее полотенце из подогревателя.
Расправляет его, наклоняется, чтобы положить мне на лицо.
Я вздрагиваю и отстраняюсь.
– Мне все это не нужно.
– Еще как нужно, – четко заявляет он. Заворачивает мое лицо в полотенце, и я вынужден закрыть глаза. Жар растекается прямо по рукам, и это, черт возьми, блаженство.