– Ваше поколение, да и поколение ваших родителей, если уж на то пошло, – указывает он, – должно заново научиться тому, что жизнь – это искусство. Делать все с заботой и гордостью, а не на скорости, просто ради удобства. Понимаешь?
– Уверен, старики в ваше время тоже жаловались на ваше поколение, – парирует ТиСи.
– Ага, – огрызается Флетчер. – Они нас ненавидели, потому что мы боролись против сегрегации и Вьетнама, мелкий засранец.
Я слышу тихий смешок слева, но не знаю, чей он.
Флетчер прижимает полотенце, заставляя жар проникать внутрь, чтобы раскрыть поры или что он там еще делает. Не могу поспорить, что это приятно. Мои нервы впервые начинают успокаиваться с тех пор, как ее вчера поселили в тот дом.
– Сделай хотя бы одну маленькую вещь со всем вниманием – и ты почувствуешь себя лучше, – объясняет Флетчер. – А если ты чувствуешь себя лучше, то и день твой пройдет лучше. Как ты делаешь что–то одно, так ты делаешь и все остальное.
– Аминь, – говорит Фэрроу.
Снимая полотенце, Флетчер выдавливает немного горячей пены из своего аппарата и растирает ее между ладонями.
Он приближается с ней ко мне, и я закрываю глаза, пока он покрывает теплом мою челюсть, щеки и шею.
Голова становится легкой, и я выпускаю весь воздух, что держал в себе с момента ее приезда. Это и правда чертовски приятно.
– Весь твой мир может лететь к чертям, – продолжает он, – и все может сыпаться тебе на голову разом, но ты все еще можешь застелить постель и побриться как джентльмен.
– Чертовски верно, – выкрикивает Кэлвин, и я слышу два ритмичных стука – все стучат по чему–то в знак согласия.
Я понимаю, почему моему деду всегда здесь нравилось. Из–за людей. Киаран был старой школы задолго до того, как состарился, а жители Уэстона не любили перемен. У них не было отпусков на Карибах, так что если жизненные удовольствия невелики, то почему бы не делать их правильно? Они гуляли, играли в карты, а для детей большим вечером считался поход в деревенскую аптеку за мороженым за девяносто девять центов.
Я слышал, что говорила Дилан на первом уроке, и она была права. У них больше ничего не было.
И это сплотило их.
Поэтому–то я и приехал в Уэстон. И мы выиграем.
Я слышу, как захлопывается маленькая крышечка, а затем чувствую, как Флетчер кладет руку на мою скулу, натягивая кожу, прежде чем провести стерилизованной бритвой по моему лицу.
– Во сколько она легла прошлой ночью? – спрашивает Фэрроу.
Констин отвечает:
– Свет точно погас к одиннадцати.
Да, так и было. Я сжимаю руки на концах подлокотников. Констин тоже наблюдал.
– Надо было поставить там камеры, – говорит он.
– У нас не было времени, – огрызается Фэрроу. – Я не думал, что нам достанется девушка, и уж точно не она.
– Кто–то мог бы сделать это сегодня вечером, – указывает Констин. – Мы отведем ее поесть, вернемся, возьмем байки. Мы можем держать ее вне дома часами.
– Я этого не слышу, – говорит мистер Флетчер, проводя бритвой по моей челюсти.
– Я останусь с ней, – продолжает Констин. – Я тоже хочу отвезти ее в «Брейкерс». Хочу, чтобы она привыкла оставаться со мной наедине.
Я напрягаю челюсть, бритва Флетчера соскальзывает, и я чувствую, как лезвие рассекает кожу.
Я кряхчу, тяжело дыша, а Флетчер прижимает к порезу полотенце.
– Парень, не дергайся.
– Все в порядке, Хантер? – окликает меня Фэрроу.
Но в его голосе слышится веселье. Я поднимаю средний палец.
Он усмехается.
– Мы же не будем творить какую–то хрень, да? – спрашивает их ТиСи. – С ней, я имею в виду? Я на такое не подписывался.
– Мы не будем причинять ей боль, – говорит ему Фэрроу. – Мы будем ее… готовить.
У меня в животе все сжимается.
– А потом она сама будет умолять нас «причинять боль» между простынями всю ночь напролет, – воркует Констин.
Я так сильно сжимаю подлокотники, что слышу, как они скрипят под моими пальцами. Флетчер прочищает горло, а Констин снова вставляет:
– Расслабьтесь, мистер Флетчер. Ей восемнадцать.
Я отталкиваю руку Флетчера и вырываюсь из кресла, пиная его поднос в воздухе, и бросаюсь на Констина. Он встречает меня лоб в лоб, мы сходимся грудью к груди.
Фэрроу отталкивает меня назад, и я пошатываюсь, когда он встает между нами.
– Ты заявляешь на нее права? – спрашивает он меня.
Я качаю головой, вызов в его взгляде очевиден.
– Ты заявляешь на нее права? – говорит он медленнее, голос звучит глубже.
Воздух врывается в легкие и вырывается обратно.
– Да, – выдыхаю я шепотом.
Уголок его рта подергивается. Он не отправит ее назад. И она не уедет домой. У меня нет выбора.