– Значит, – бормочу я. – Монетки?
– Что?
Я делаю глубокий вдох.
– Это ты разбросал монетки на дороге.
Поворачиваю голову и смотрю на него. Это был наш сигнал – его, Кейда и мой – когда мы были маленькими, еще до появления телефонов. Так мы предупреждали друг друга об опасности. Чтобы прокрасться через черный ход, если опаздывали и не хотели встретиться с родителями. Чтобы сказать другим не заходить вовсе, если мы наказаны за шалость. Черт, иногда мы даже бросали монетку, чтобы дать сигнал вытащить нас из скучного разговора.
Не знаю, когда он успел это сделать, но он знал, что я рано или поздно окажусь там.
Он снова собирается сделать глоток.
– Понятия не имею, о чем ты.
– Это гребаная ложь.
Его глаза стремительно перебегают ко мне, а я снова смотрю на Фэрроу, потом на остальных парней. Они говорили не разговаривать ни с кем. Не уверена, считается ли Хантер.
Я облизываю губы, прикрывая рот стаканом.
– Ты должен был предупредить меня, – шепчу я.
– Я предупреждал тебя уехать домой, разве нет?
Я качаю головой. С одной стороны, я благодарна. Мне следовало пройти трассу пешком. Я этого не сделала, хотя знаю, что нужно было. Если бы я не увидела монетки, возможно, мне не удалось бы избежать травмы так же ловко, как Ною.
Но что, если бы я их не заметила?
Наверное, я все равно не ожидала, что Хантер окажется в Уэстоне, так что должна быть благодарна за любое предупреждение.
И все же. Он должен был прийти и остановить меня. Я бы так поступила для него.
– Знаешь, – говорю я, наблюдая за Фэрроу и девушкой. – Пару месяцев назад, в Ночь вражды, Фэрроу и его друзья вломились на вечеринку в дом твоих родителей. Один из них был в маске. Только один. Он сковал меня и Кейда наручниками вместе.
Я тогда даже не задумалась. Почему только один из них был в маске? Теперь это обретает смысл. Это было как раз перед началом учебного года. Хантер к тому времени уже был с Бунтарями.
– Может, он хотел, чтобы Кейд узнал, каково это – спать рядом с кем–то, кто его любит. – Он встречается со мной взглядом. – Для разнообразия.
У меня слегка дергается глаз. Кто–то, кто его любит…
Стоит ли сказать ему, где я на самом деле спала той ночью?
Я возвращаю свое внимание к представлению.
– Что они делают? – спрашиваю я, меняя тему.
Фэрроу берет ее голову в руку, их губы почти соприкасаются, пока он дышит в унисон с ней.
– Дразнят друг друга, – объясняет Хантер. – Пытаются кончить без помощи рук или рта. Это просто такая игра у них.
Двигатель урчит, вибрируя о ее тело, которое, как я теперь вижу, полностью обнажено, заставляя их обоих дрожать. Их руки скользят, его грудь прижата к ее груди, но они не целуются и не трогают друг друга пальцами. Просто трутся, а машина помогает своей вибрацией.
Наконец, она слегка откидывается назад, открывая свое тело для него, пока гул толпы нарастает, низкий и глубокий. Дрожь машины заставляет ее грудь покачиваться, а он держит ее за бедра, «трахая» ее без проникновения.
– Почему они делают это на глазах у всех? – спрашиваю я.
– Потому что это заводит, – отвечает он без колебаний. – Когда смотрят на тебя, и когда ты смотришь.
– Тебе нравится на это смотреть?
Он молчит, и когда я смотрю на него, он наблюдает за мной.
– Что–то вроде того.
Его зеленые глаза изучают меня, но затем он прочищает горло и снова поворачивается к толпе.
– Люди здесь не объясняют своих поступков, Дилан. – Он на мгновение закусывает внутреннюю сторону губы. – Они делают вещи не потому, что это приятно. Они делают их, потому что знают, что обречены.
Как будто не все это знают. А мы?
Он продолжает:
– Буря, которая разрушила этот город больше двадцати лет назад, научила их, что почти все находится вне нашего контроля, и время – это все, что у нас на самом деле есть. Его запас ограничен, и купить больше нельзя. Сегодня – лучший день в жизни Фэрроу, Дилан.
Но я смотрю не на Фэрроу. Я смотрю на Хантера.
– Если он проснется завтра, – его голос опускается до шепота, – это снова будет лучший день в его жизни.
Мое сердце колотится в груди, я едва дышу. Губы Хантера продолжают шевелиться, и мне кажется, я слышу, что он мне говорит, но я не осознаю этого, просто смотрю на него.
Я позволяю глазам скользить по его волосам. Они разлетаются в разные стороны, светлые, но кажутся чуть темнее – может, мокрые? – спадают на виски и лоб, почти попадая в глаза. Изогнутые брови, прямой нос, выразительные губы… Его скулы стали резче, отчего лицо кажется овальным, пока он не напрягает челюсть, и тогда он превращается из…
Из римского сенатора в римского легионера.