Я заворачиваю верхнюю часть фольги обратно вокруг бургера, накрывая его. Аппетит пропал.
– Он всегда был первым. Тем, кто выбирал направление. – Она тихо улыбается, задумавшись. – Первым, кто устремлялся вперед, так что прежде, чем у кого–либо появлялся шанс решить, что они от тебя хотят, они уже просто следовали за ним.
Она макает картошку в молочный коктейль, и я чувствую, как его тень опускается на меня, как всегда нависала дома.
– Он всегда будет доминировать в разговорах, он тот, к кому всех тянет, – продолжает она, – из–за этой уверенности. Дело не в том, что он всегда говорит правильные вещи, но ты просто слушаешь того, кто говорит.
Мне не нужно напоминать о власти, которую он имеет над людьми.
– У него никогда не бывает проблем, – она просто продолжает макать картошку, погруженная в мысли. – Он не терпит проблем, а его одобрение или внимание заставляет тебя чувствовать себя ценнее.
Я проглатываю последний кусок, сминаю остатки бургера в шар внутри фольги.
– Знать Кейда – значит знать, что он всегда будет центром внимания в любой комнате, – говорит она. – И если ты хочешь быть там, где весело, тебе лучше держаться рядом, иначе останешься один.
Да. Похоже на правду. Все окружают его.
– А знаешь, что людям нравилось во мне? – спрашиваю я ее. – То, что я был на него похож.
Она жует и глотает, стряхивая крошку с рукава.
– Но он не ощущается как ты.
Мои брови сдвигаются. Не ощущается как я?
А как я ощущаюсь?
Она перестает есть, просто стоит, словно осознав, как это прозвучало.
Приятно знать, что она хоть немного видит сквозь его харизму. Она никогда не спрашивала, почему я ушел. Она спрашивала только, почему я ее оставил.
Забираю у нее картошку, высыпаю обратно в пакет, затем то же самое проделываю с луковыми кольцами. Она наблюдает, как я сжимаю пакет в кулаке и трясу, перемешивая содержимое. Снова открываю и достаю горсть колец и картошки, макаю одну в ее коктейль, пока мы делим колу.
Мы едим и пьем, играет музыка, машины то заезжают на парковку, то выезжают, и мне хочется достать телефон и ответить на одно из множества сообщений, которые она отправляла мне за последний год и на которые я никогда не отвечал. Хочется сделать это прямо сейчас, пока она сидит рядом, потому что я хочу увидеть ее улыбку.
Но я не хочу, чтобы она думала, что мы друзья. Мы больше никогда не сможем быть друзьями.
– Не гоняй по «Глотке Филана», ладно? – предупреждаю я.
Она не смотрит на меня, доставая из пакета луковое кольцо, и из нее вырывается тихий смешок.
– У меня сегодня не было моего талисмана, – говорит она. – Вот почему мне не повезло.
Я отвожу взгляд, чтобы не закатить глаза. Она всегда гоняет с тем же самым кулоном, с которым гонял ее отец. Кусочек глины с отпечатком пальца ее матери в детстве.
– И ты не похож на Кейда, – говорит она мне, проглатывая еду. – Ты похож на свою маму. Чуть больше, чем он.
Мое сердце учащенно бьется, и я откусываю большой кусок лукового кольца, чтобы скрыть улыбку.
***
Я делаю глубокий вдох, закрываю глаза и сцепляю пальцы за головой. Напрягаю каждую мышцу в теле, лежа в кровати.
Я не спал вчера всю хренову ночь.
Не мог перестать смотреть на ее губы в «Брейкерсе». Я знаю, она это видела. Каждый раз, когда она жевала, глотала, говорила…
Мой член напрягается сквозь штаны, стремясь встать.
Пресс сжимается еще сильнее, бицепсы касаются ушей, пока я пытаюсь заставить все тело гореть, чтобы сегодня быть слишком уставшим, чтобы думать о ней.
Она сказала, что я больше похож на мою маму, у которой до сих пор сохранился тот слегка раздраженный, «твои–представления–о–веселье–не–совпадают–с–моими, я–тебя–осуждаю» блеск в глазах, как на всех фотографиях, что я видел, где она в подростковом возрасте. Я не выгляжу как она.
И все же мне нравится, что Дилан так думает. Моя мама классная. Я люблю отца, но он хорош в той ерунде, которую я нахожу невыносимой. Костюмы, политика, компромиссы и невозможность сказать прямо, что ты думаешь. Я знаю, что кому–то это нужно делать, но рад, что этот кто–то – не я.
Свет заполняет комнату сквозь мои веки, и я сосредотачиваюсь на лице – на любом, кроме ее. Блондинистые волосы Корал и глаза, усиливающие ее улыбку. Соблазнительные изгибы Мэйс. Арлет, моющая машину Фэрроу несколько недель назад в бикини, на которое я не мог не закатить глаза, потому что это просто нелепо, как он заставляет женщин быть его служанками, но и я тоже на секунду задержал взгляд на этом виде. Я ей нравлюсь. Она посылала мне сигналы размером с грузовик «Мак».
Но все, что я вижу, это себя вчера вечером, вырывающего телефон Дилан из ее руки у костра и почти раздавливающего его в кулаке, потому что мне тошно от того, как он ее тревожит. Ее позвоночник выпрямился, как стальной прут, и она едва дышала.