Я поворачиваю направо, переключаю передачу и мчу через мост. Сзади гудят клаксоны, и я чувствую их у себя на хвосте. Слышу, как их моторы настигают все ближе и ближе, налетаю на выбоину, срываясь с моста. Ахнув, я торможу ногой по земле, чтобы удержать байк в вертикальном положении.
Мой телефон вибрирует от уведомлений, и я слышу, как сзади две машины врезаются друг в друга. Я ускоряюсь и слышу гул грузовика прямо за мной. Почти скулю, но в то же время хочу смеяться. Живот переворачивается тысячу раз в минуту, и, если я выживу, это будет самое веселое приключение в моей жизни.
Если нет – это будет самая глупая вещь, которую я когда–либо делала.
Клаксон издает пронзительный визг, воздух наполняется криками, люди высовываются из окон.
– Тебе не спрятаться!
Машина подъезжает сбоку и прижимается ко мне. Я вскрикиваю, уворачиваюсь и влетаю в очередную выбоину, мой телефон выскальзывает из кармана и падает на речной берег, пока я подскакиваю на обочине. Меня подбрасывает вверх, внизу блестит вода, я глотаю воздух и падаю в реку.
Оказавшись под поверхностью воды, я зажмуриваюсь и сбрасываю шлем. Мой байк уходит на дно, я бью ногами и отталкиваюсь руками, но что–то тянет мою одежду, останавливая меня. Я смотрю вниз и начинаю кричать, воображение сходит с ума, и я уверена, что это призрак Уинслет. Хватаюсь за то место, где зацепилась толстовка, но это просто руль. Меня тянет вниз вместе с байком, я пытаюсь освободиться, и тогда что–то еще прорывается сквозь воду, и я вижу Хантера.
Он стаскивает с меня толстовку через голову и отпускает ее. Она следует за байком в грязную глубину, а я плыву к поверхности, хватая ртом воздух.
Я моргаю, отгоняя воду из глаз, вижу Хантера рядом и смотрю на пустой берег.
Все, кто только что пытался меня убить, исчезли.
***
Я сжимаю кулаки снова и снова, дрожа под горячей водой, которая пропитывает мою ледяную одежду.
Поздравляю, Дилан. Теперь тебя все ненавидят.
Как будто раньше было иначе.
Для моей семьи я – проблема, которую нужно решать. Для Кейда – кто–то, кого нужно терпеть. Для Пиратов – девушка, требующая слишком много внимания. А для Бунтарей я игрушка. Может, даже Аро добра ко мне только из–за Хоука.
Я стаскиваю с себя фланелевую рубашку и бросаю ее на пол душевой, слыша, как она хлюпает, словно мокрая швабра. Зубы стучат, пряди мокрых волос спадают на глаза, и я обнимаю себя поверх майки и джинсов.
Все Бунтари, без сомнения, сейчас поздравляют друг друга. Они, наверное, внизу на улице, наблюдают за входной дверью в надежде увидеть, как я выбегу отсюда и вернусь в Фоллз.
Я снова сжимаю кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони.
Я здесь одна. Одна в этом доме.
Занавеска для душа взлетает в сторону, я поднимаю глаза и вижу Хантера, смотрящего на меня сверху вниз.
– Я не хочу, чтобы ты был здесь, – говорю я ему.
Но он все равно заходит в кабинку, одетый в свежие сухие джинсы, присаживается на корточки передо мной, снова намокая.
– Я – причина того, что ты сегодня не утонула.
– Ты – причина всего этого, – пытаюсь крикнуть я на него, но горло сжимается от слез.
Он должен быть на моей стороне. Не на стороне Пиратов или Бунтарей. На моей. Что, черт возьми, я ему такого сделала? Он оборвал все связи. Он теперь едва разговаривает со мной.
Пар клубится вокруг нас, и все расплывается в моем взгляде. Он хоть представляет, как тяжело было дома? Что заставило его думать, что я не буду скучать по нему? Все это – его вина.
– Ты был моим лучшим другом, – говорю я, слезы наворачиваются на глаза. – Ты это знал?
Я ищу ответ в его зеленых глазах. Хотя они никогда не были похожи на глаза его брата–близнеца. У Хантера они всегда были чуть больше, будто он либо постоянно чему–то удивлялся, либо чего–то ждал.
Теперь они злые. Теперь они всегда грозные.
– У меня не так уж много друзей, – говорю я ему, на случай если его это вообще волнует. – Они говорят обо мне за моей спиной в школе. Они притворяются милыми в лицо, но считают меня посмешищем.
Он прищуривает глаза.
– Ты это знал? – спрашиваю я.
Он молчит.
Я сглатываю, проталкивая ком иголок в горле. Обычно люди чуть ли не похлопывают меня по голове и считают, что вся моя личность – это какой–то этап, который я перерасту.
– А ты продолжаешь смотреть на меня так, будто ненавидишь, – шепчу я, щеки горят под его хмурым взглядом. – Я не сделала ничего плохого.
Он мне небезразличен. Мне важно, что он думает. Он не просто кто–то. Он часть меня. Наши отцы – лишь сводные братья, но это никогда не имело значения.