– Почему ты меня ненавидишь? – спрашиваю я. – Ты был мне нужен. Столько раз я просто умирала, чтобы рассказать тебе что–то.
– Расскажи Кейду.
– Я хотела рассказать тебе! – кричу я.
Почему он пытается втянуть меня в его с Кейдом херню? Мы не идем комплектом. Это про него и меня. Ни про кого больше.
Я знаю его лучше всех.
Или знала.
Он был хорошим.
Творческим. Щедрым.
Почему он теперь другой?
– Я люблю тебя, – говорю я ему.
Он коротко, поверхностно вдыхает.
Душ омывает его плечи, стекает по груди, пар увлажняет волосы. Но его взгляд непреклонен.
– Такого, как ты, больше нет. – Я слегка улыбаюсь, смягчая голос. – Ты всегда читаешь пять книг одновременно. Ты покупаешь рождественские подарки чужим питомцам. Ты никогда не ешь хлебные корки. Даже если это булочка для гамбургера, ты отрываешь корку, которой там нет…
Серьезно. Он оставляет полумесяц хлеба. Даже на булочке для хот–дога.
– Ты рассказываешь мне все, что я пропустила, когда я возвращаюсь из туалета в кинотеатре, – указываю я.
Мой брат ненавидит, когда я так делаю.
– И ты ненавидишь так же сильно, как и я, – добавляю я, – когда люди едят на видео в TikTok, а потом заставляют тебя ждать, пока они делают еще укусы и жуют. Это так раздражает, правда?
В его глазах появляется веселье.
– Я слышу твою улыбку, когда ты говоришь, – говорю я. – Мне нравится, что все мои бейсболки когда–то были твоими, и мне нравится, что ты ищешь меня взглядом. – Я делаю паузу. – Или искал.
Может, я не осознавала всего этого, когда он был рядом, или не понимала, как сильно буду по нему скучать, но я всегда знала, что люблю его. Они с Кейдом никогда не были одним целым. Это не было «или оба, или никто». Их всегда можно было отличить друг от друга. Хантер нужен мне.
– Кажется, я всегда за чем–то гонюсь. – Я качаю головой, думая о доме и школе. – За другими машинами на трассе. За родителями с их плотным графиком. За школой… – Я встречаюсь с ним взглядом. – Когда я была ребенком, я просыпалась, а ты спал рядом со мной. Ты просто появлялся в какой–то момент ночью. Я никогда не чувствовала себя нежеланной. Ты искал меня взглядом, когда заходил в комнату. – Я понижаю голос. – Меня.
Мои родители любят меня, но они не в счет. Я скучала по нему с тех пор, как он уехал.
Я смотрю на его лицо, замечая, как его правый глаз слегка больше сосредоточен на мне, чем левый, потому что он не хочет оставаться злым, но очень старается.
Его резкая челюсть выглядит более угловатой, чем когда нам было двенадцать.
Я продолжаю разглядывать его брови и то, как они стали чуть темнее. Его нижнюю губу и то, что она теперь полнее, чем я помню.
Раньше я знала о нем все. Теперь кажется, что я упустила так много.
Он целовал девушек. Я знаю, что да.
Они смотрят на него в школе. Многие.
Я должна знать о его девушках, верно? Это те вещи, о которых он должен был рассказывать мне, потому что мы близки. Или были близки.
Я должна знать с кем, когда и как далеко он заходил. Я должна знать о нем все.
Я стискиваю челюсть. Девушки в том ресторане на роликах смотрели на него так, будто меня вообще не было рядом. То есть, не то чтобы им нужно мое разрешение или что–то в этом роде, но я просто…
Я…
Это как…
Просто…
Я…
Мне это просто не нравится.
Слова подползают к горлу, но я почти что боюсь их осмыслить, не то что произнести. Он мой.
Я скрежещу зубами.
У него остался летний загар, от которого его шея и грудь все еще выглядят золотистыми, вены на руках проступают прямо под кожей. Его мышцы теперь больше, потому что он провел лето, готовясь встретить Кейда на поле в этом сезоне.
Но его пальцы все те же – длинные, как у художника.
Наверное, это еще и помогает хорошо держать футбольный мяч.
– Мы спали в одной кровати сто раз и принимали ванны вместе, – я тихо смеюсь. – Я провела с тобой больше часов бодрствования, чем с кем–либо. Ты есть во всей моей истории, Хантер.
– История… – бормочет он. – Да.
Он говорит это так, будто я имела в виду что–то плохое.
Сердце начинает ныть, но он поднимается, глядя на меня сверху вниз.
– Все изменилось, Дилан. Мы больше не можем быть друзьями.
– Почему? – Я выпрямляюсь. – Ничего не изменилось.
– Все изменилось! – огрызается он. – Мы больше не дети. Когда ты повзрослеешь?
Я отшатываюсь, будто меня прибило к земле. Это я не повзрослела? Это он сбежал.
Я опускаю глаза, снова видя его промокшие джинсы и босые ноги на плитке. Почему что–то должно меняться?
Я смотрю на его талию, пока вода стекает с его расстегнутого ремня. Верхняя пуговица джинсов тоже расстегнута. Я с силой проглатываю ком в горле.