– Заткнись, говнюк, – гаркает Киаран.
Я давлюсь в середине глотка, трясясь от смеха вместе со всеми остальными.
ЭйДжей хихикает, повторяя ругательство:
– Говнюк.
– Пре–крас–но. – Мама бросает на деда злобный взгляд. – Большое спасибо.
Она выключает плиту, а затем подталкивает ко мне разделочную доску, уставленную нарезанным французским багетом. Вот так мы часто ели всей семьёй. Через проём справа от меня – столовая, но мы пользовались ею только по особым случаям и праздникам. Во все остальные дни мы ели за маленьким столиком слева или прямо здесь, у острова, а иногда просто закидывали в себя еду, стоя у плиты.
Мне это нравилось.
Мы всё время куда–то спешили: то один, то другой родитель мчался отвозить кого–то из нас на урок музыки или тренировку, и при этом у них ещё был полный рабочий день. Не было никакого давления, чтобы поддерживать фасад полного контроля над всем, и это означало, что чем старше мы становились, тем больше свободы получали, потому что после определённого момента нам больше всего хотелось уединения. Мне не хотелось каждый вечер за ужином рассказывать им о своём дне, чувствуя давление и вынужденно отвечая «всё хорошо», когда я не хотел говорить. Мне не нужны были натянутые разговоры и расспросы только потому, что они считали: участие – это то, что создаёт здоровую семью. Пока мои друзья врали своим родителям, мои были единственным, что давалось мне легко.
Помыв миску и сложив посуду в посудомойку, я поднимаюсь наверх. Открыв дверь в свою комнату, я подхожу к шкафу и достаю костюм, всё ещё запечатанный в чехол, в котором его привёз портной. У Кейда их несколько. Папа обожает костюмы и всегда следил, чтобы у нас был один на случай незапланированных мероприятий, но я в этом ещё ни разу не был.
Я расстегиваю чехол, проверяю размер пиджака и брюк. И вешаю их обратно.
Мерку с меня снимали полтора года назад. Сейчас он на мне не сойдётся. Не то чтобы Дилан было важно, в чём я пойду на школьный бал.
Но мне – важно.
Я поворачиваю голову, глядя на свою кровать, и вижу, что тёмно–синее одеяло лежит внизу зигзагообразной складкой, а бежевое покрывало закинуто на подушки у изголовья.
Я так не заправляю кровать. Как и мои родители, или уборщицы, которых они нанимают в помощь. Я знаю, что они стирают моё постельное бельё каждые несколько недель – на случай, если я появлюсь.
Я подхожу к кровати и беру одну из подушек, прижимаясь носом к наволочке. Закрываю глаза, вдыхая её шампунь – чистый, свежий, с нотами зелёных яблок и амбры. Она, должно быть, спала здесь незадолго до начала обмена пленными.
Пожалуй, я мог бы взять костюм из шкафа Кейда. Идея заманчивая.
Но я не стану. Я кладу подушку обратно на кровать и иду искать что–нибудь ещё приличное в своём шкафу. Но как раз в этот момент мимо двери проходит мой отец и останавливается.
– Эй, – говорит он. – Пойдём посмотрим на GTO.
Я закрываю дверь шкафа, а затем и свою спальню, бросая взгляд на комнату Кейда в коридоре напротив. Его дверь открыта, рядом с ванной к стене прикреплены три высоких зелёных шкафчика. Их там не было, когда я уезжал.
Я спускаюсь обратно вниз с отцом.
– Знаешь, если ты и дальше будешь переделывать эту машину, она станет совершенно непродаваемой.
– Я никогда её не продам. – Он останавливается прямо перед дверью в гараж и натягивает свои кожаные ботинки. Закатывает рукава свитера, под которым виднеется голубая оксфордская рубашка. – Она достанется одному из моих внуков, раз уж ни у кого из моих детей нет ни вкуса, ни стиля.
Конечно. Никто не может сказать моему отцу, что он в чём–то не прав, особенно когда дело касается одежды или машин.
Мы выходим, заходя в гараж, и проходим мимо «Инфинити» моей мамы, а также её старого мотоцикла, от которого она так и не смогла избавиться. Остальная часть гаража забита чем–то на любой случай. Пикап, внедорожник, Jeep Wrangler, McLaren с открытым верхом и Tesla для повседневных поездок, потому что для политика важно выглядеть экологически осознанным.
Мы останавливаемся у его серебристого GTO – первой машины, которая у него была ещё в школе. Он открывает капот, берёт гаечный ключ и наклоняется, чтобы снять крышку двигателя.
– Кстати, о внуках... – Он поднимает на меня глаза.
Мне требуется минута, чтобы понять, к чему он клонит. Фотография, где мы с Дилан выходим из ванной в полотенцах.
– Ничего не было.
– Что–то было.
Я наклоняюсь под капот с противоположной стороны машины.
– Я не хочу об этом говорить.
В ту ночь не случилось ничего такого, что могло бы вызвать беспокойство. Ну, то есть, с тех пор много чего произошло, но он ведь спрашивал не о прошлой ночи. Или об этом утре.