– Хороший выстрел, ваше высочество, – сказал один из загонщиков Орталису. – Он совсем быстро свалился.
Ланиусу так не показалось – и оленю, наверное, тоже.
Глаза Орталиса горели. Он опустился на колени перед упавшим животным, чьи бока все еще лихорадочно вздымались. Кровавая пена показалась из ноздрей – должно быть, стрела пробила ему легкое. Вытащив из-за пояса нож, Орталис перерезал оленю горло. Еще больше крови хлынуло ему на руки и на землю.
– Ах! – мягко произнес он, как будто только что испытал наслаждение от совокупления с женщиной.
Ланиус почувствовал, как его желудок сжался, и отвернулся, надеясь, что завтрак останется внутри.
Когда он заставил себя повернуть голову, то обратил внимание, что глаза животного стали тускло-матовыми. Очевидное доказательство смерти несколько успокоило короля.
Орталис продолжал разделывать тушу. Казалось, он наслаждался этим так же, как убийством. Подняв голову, он заметил:
– Это кровавая работа, но кто-то должен ее делать. Ланиус через силу кивнул. Орталис, разумеется, был прав.
Но должен ли мясник делать свою работу с таким дьявольским удовольствием?
Ансер выстрелил в следующего оленя, которого они увидели, но промахнулся. Он добродушно выругался, но с приличной порцией таких слов, которые не следовало бы употреблять архипастырю Аворниса.
Кивнув Ланиусу, Ансер сказал:
– Когда мы увидим следующего, ваше величество, ты можешь выстрелить первым.
– Хорошо, – кивнул Ланиус; хотя с радостью бы обошелся без оказанной ему чести.
Вдруг архипастырь и принц Орталис с ужасом уставились на него. Да и стражники забормотали что-то осуждающе. Оказывается, по незнанию он нарушил какой-то охотничий обычай! Чтобы исправить ситуацию, король пробормотал:
– Не хочу спугнуть оленя – я не очень хороший стрелок.
Последняя часть фразы была правдой, первая часть – должно быть, самая великая ложь, которую он когда-либо произносил. Но из-за репутации человека, приверженного правде и только правде, чего бы она ни касалась, Ансер и Орталис приняли его слова за чистую монету.
– Не беспокойся, ваше величество, – сказал Ансер. – Я промахнулся, и мир не перевернется, если ты тоже сделаешь это.
– Конечно, – сказал король, который все еще не мог осознать, что в животное стреляют просто из интереса.
Но вскоре ему пришлось попытаться. На краю поляны, в двадцати или тридцати ярдах, стоял великолепный олень. Ветер дул со стороны поляны на охотников; животное, которое так зависело от своего чуткого носа, не имело ни малейшего понятия, что его враги рядом. Ланиус с трудом поднял лук и выстрелил. Стрела полетела опасно прямо. На какой-то ужасный миг он испугался, что на самом деле попал туда, куда целился. Стрела просвистела над спиной оленя и вонзилась в бледную, похожую на пергамент кору березы.
Животное бросилось прочь. Но тетивы луков Ансера и Орталиса одновременно зазвенели, выпуская стрелы. Одна из них попала в цель. Олень рухнул на землю, не закончив прыжка. Архипастырь и принц ликующе закричали, а затем повернулись к Ланиусу.
– Отличный выстрел! – сказал ему Орталис. – Ты прекрасно спугнул его. Теперь Ансеру и мне осталось посмотреть, чей выстрел его свалил.
К тому времени как они добрались до оленя, тот, к счастью, был уже мертв. В нем оказалось две стрелы – одна в горле, другая между ребер. Орталис выпустил первую, Ансер – вторую. Они начали спорить, кто счастливчик, совершивший смертельный выстрел.
– Возможно, – неуверенным тоном заметил Ланиус, – вам следует разделить... – он оборвал себя, так как почти произнес слово «вину». Это было то, что он на самом деле думал об охоте.
Принц и архипастырь уставились на него так, как будто он начал разглагольствовать на черногорском языке. Затем они вернулись к своему спору. Король засомневался, не нарушил ли он еще какое-нибудь неписаное правило.
Мысль о неписаных правилах заставила его задуматься, а существуют ли писаные правила? Копание в архивах, чтобы выяснить это, было бы гораздо забавнее, чем наблюдать за мухами, облепившими тушу оленя.
И снова Орталис получил привилегию – если это была привилегия – разделать оленя. Он выполнил кровавую работу так аккуратно, как мог. Но все равно, Ланиус видел – или думал, что видел, – блеск удовлетворения в глазах шурина. «Все могло быть ужаснее. Если бы он охотился на женщин так, как хотел когда-то, он бы наверняка разделывал их после убийства».