Но в воспоминаниях Фризе дама была проходным персонажем. Сыщика озадачило явное сходство идей, которые пытался развить перед ним «гость из ящика» с теми «откровениями», которые он впервые услышал от ее супруга.
Дядька-балагур первым появлялся в корабельном ресторане и, пользуясь отсутствием супруги, поглощал еду в огромных количествах. Два хороших едока в пустынном ресторане самой обстановкой были просто обречены на знакомство. Лысый крепыш, испросив у Владимира разрешения, пересел за его стол. Он оказался доктором биологических наук, заместителем директора научно-исследовательского института. Звали его Ростислав Игнатьевич.
— Главное достояние нашего учреждения, — с гордостью поведал новый знакомый, — мозг известного революционера. Нас и создавали только для того, чтобы изучать, изучать и изучать этот выдающийся артефакт. Да простит его бывший обладатель, мой цинизм.
От этого доктора наук, — его лысая голова постоянно напоминала сыщику голову «известного революционера», — Фризе и услышал кое-что новенькое о Законе Ломоносова — Лавуазье.
Своими откровениями Ростислав Игнатьевич поделился с Фризе во время ночного перехода из Алжира на Мальорку. Шторм в эту ночь превратился в настоящую бурю. Владимира не оставляло чувство, что это их последний переход и «Армения» вместе со всеми пассажирами вот-вот пойдет на дно. Наверное, похожие мысли занимали и мозг ученого-биолога. А такие моменты всегда способствуют доверительным разговорам.
— Человек обладает умом, — безапелляционно провозгласил Ростик, после того, как они долго сидели молча на полубаке, а лихие порывы ветра у них на глазах размолачивали в щепу стол для пинг-понга.
Была бы погода получше, Фризе непременно возразил Ростиславу Игнатьевичу. Дескать, а как быть с дураками? Тупягами-мертвягами и прочими безумцами. Но метеорологическая обстановка не располагала к дискуссиям.
— И у каждого есть душа.
Упоминание о душе из уст доктора биологических наук заинтересовало сыщика.
— Вот как?
Ученый не почувствовал скепсиса в реплике Фризе, а может быть, и саму реплику не услышал из-за гула разыгравшейся стихии.
— Я имею в виду эмоции человека, его духовный мир. Вы меня понимаете?
Владимир кивнул.
— И вот, человек, венец творения Господа, как говорят богословы, умирает. Его тело превращается в прах, в гумус, в золу. Дает импульс для нового цикла развития природы. Вы меня понимаете?
Похоже, что доктор наук не был вполне уверен, что юристы тоже обладают кой-каким интеллектом.
Фризе, чтобы не разочаровывать Ростислава Игнатьевича, снова отделался кивком.
— Мы давно используем на практике механизм действия Закона сохранения и превращения материи. Но сказав А следует сказать и Б! Еще в Древнем Риме говорили: «Ex nihilo nihil fit». Что означает…
— Не трудитесь! — остановил Фризе собеседника, впавшего в менторский тон. — Это означает: «Из ничего ничего не происходит». Мы на юрфаке латынь проходили.
— Проходили! — презрительно буркнул доктор наук.
Фризе специально употребил это словечко, чтобы собеседник спустился с профессорской кафедры на землю, вернее, на море, которое в любую минуту могло поглотить их утлую «Армению» и даже не заметить этого.
— Так вот, Володя, — после некоторой паузы, нормальным, почти задушевным тоном, сказал Ростислав Игнатьевич, — если материя и энергия не исчезают бесследно, а преобразуются в другие формы материи и энергии, то надо быть последовательными и признать, что наши мысли, чувства — весь потенциал интеллектуальной и духовной деятельности человека тоже не может исчезнуть бесследно. Куда же все это подевалось? Псу под хвост? Нет, Владимир Петрович! Если уж Закон сохранения и превращения имеет всеобъемлющее значение, он распространяется и на духовные субстанции.
— Один мой любимый писатель выразил эту идею значительно короче и образнее.
— Да-а? — В этой реплике Фризе почувствовал и сарказм и недоверие. — И как же этот ваш любимец сформулировал передовую научную мысль?
— «Нет ничего прочного, устоявшегося, неизменного. Все текуче, потому что все сотворенное тоже творит».
— Ну, знаете… — снисходительно начал Ростик, но в этот момент порыв ураганного ветра подхватил фанеру и щепки от разбитого игрового стола и унес ввысь. В сторону перемигивающихся звезд Млечного Пути. А может быть, к берегам солнечного острова Кипр. Собеседники молча проследили за тем, как фанера, словно ковер-самолет Аладдина взмывала все выше и выше и, наконец, исчезла в темноте.