И оба засмеялись. Был у них на примете бывший подводник Лапушкин, частенько «ходивший в зону», а нынче крышевавший богатых яхтсменов на Клязьминском водохранилище.
— На пароходе братану нельзя светиться. Его в порту каждая собака знает, — озаботился Алик. — Когда шухер начнется…
— Ему и незачем на борт соваться. Найдет нам надежного бойца. А лучше и двух. И катер за ним. Помощнее да побольше.
— У него яхта есть.
— Если яхту, то лучше попросить у Абрамовича, — сердито бросил Макаркин.
— Да это я так, шутки ради.
— Пошутим опосля. Сейчас, давай, прикинем картину битвы. Сколько кентов нам под ружье потребуется?
Они просидели «У брата» еще часа два, выпили по пять кружек светлой «Балтики» и остались довольны собой. «Картина битвы», хоть и подернутая еще легким туманом, начала обрастать реальными деталями.
У СЫЩИКА ОТКРЫВАЮТСЯ ГЛАЗА
Только после того, как Света убрала со стола и перемыла посуду, а Владимир сварил кофе, гостья, подлив в чашку несколько капель коньяка, спросила:
— Ты интересовался работой о клонировании Христа. Это был предлог, чтобы заманить меня в свои сети?
— Я хотел совместить приятное с полезным.
— Надеюсь, что «приятная» компонента, это я?
— Прекрасная Компонента, вы не завели себе бой-френда-ученого? Уж больно по-ученому выражаетесь.
— Не нагнетай. Перейдем к Дидье ван Ковелеру. Ты читал его эссе?
— Нет. Но слышал, что это забавная вещица.
— Забавная вещица! — возмутилась Светлана. — Кто тебе сказал такую чушь?
— Один знакомый.
— Какой-нибудь нувориш из бывших братков? — журналистка знала, что большинство клиентов сыщика — бизнесмены и банкиры, которых она на дух не переносила. Но понимала, что для приятеля они — основная статья дохода.
— Ты можешь кратко и доходчиво пересказать такому профану, как я, суть сочинения этого Дидье?
— Могу. Я только что прочитала. Дважды! Для замордованной работой бабы, это что-нибудь да значит. Ты слышал о Туринской плащанице?
— Слышал. И про Аржантёйский хитон знаю, и про судариум из Овьедо знаю.
— Начитанный профан, — с уважением похвалила Светлана. — О чем же тогда тебе рассказывать?
— Автор упоминает про Закон сохранения и превращения энергии?
— Вот за что я тебя люблю, Володька… — Светлана посмотрела на него с такой доброй и ласковой улыбкой, что у Фризе заныло сердце. — Ты хотя бы догадываешься, за что?
— Нет.
— Ладно, проехали. — Она прикрыла глаза и сцепила в замок длинные тонкие пальцы. — Постараюсь быть ближе к тексту. Если и ошибусь, то самую тютельку.
«Все формы энергии преобразуются друг в друга; свет в электричество, электричество в движение, движение в тепло…» — Тут чего-то я забыла. Неважно! Цитирую далее:
«Если мысль — особая форма энергии, то любовь — особо мощное её выражение. Но для всякого преобразования энергии нужна машина».
Дальше автор эссе ссылается на какого-то ученого. Сейчас вспомню…
— Ты о сути, о сути! Не надо фамилий, — нетерпеливо бросил Фризе.
— «У меня есть подозрение, — сказал тот ученый. — Что человек — машина, которая служит для преобразования любви в какую-то другую форму энергии».
— А в какую?
— Он, наверное, и сам не знает. Но когда я прочитала эти мудрые слова, то подумала о тебе. И до сих пор они не дают мне покоя. Потому что ты такая машина, которая преобразует мою любовь в северный ветер. А я на этом ледяном ветру мерзну. — Светлана всхлипнула и уткнулась лицом Владимиру в шею. Он почувствовал, как за ворот рубашки поползли ее слезы. Очень горячие.
Крепко обняв подругу, осыпав ее лицо поцелуями, Владимир прошептал удивленно:
— Светка, с каких пор ты стала сентиментальной? Прежде за тобой такого греха не числилось.
— Ты не заметишь, как я в старушку превращусь. Встретишь на улице и не узнаешь, пройдешь мимо.
— Све-ти-к! — Он прижал к себе девушку еще крепче. Но не нашелся, что сказать в свое оправдание. Лукавить и говорить о любви у него язык не поворачивался. Слишком высоко оценивал это чувство. Зато нежность своим близким подругам Владимир дарил в избытке. Особенно Светке. Беда состояла в том, что она в отличие от некоторых других могла отличить нежность от любви. Но надеялась, что когда-нибудь нежность перерастет в любовь.
В тот вечер она почти поверила, что такая метаморфоза произошла. Владимир был таким нежным, таким пылким и неистовым, как никогда. Светка умирала и воскресала много, много раз. И, придя в себя, продолжала шептать:
— Володенька, еще, еще, еще…