Вдруг, в одном из узких коридоров, где нет ничего кроме бесконечно высоких стен с недостижимыми для взгляда потолками, — он почувствовал неладное: нечто неотрывно следило за ним. Медленно переведя глаза на темную стену, среди гладкого мрамора он заметил лицо, как бы спящее в ее глубинах. Веки лица, крепко сомкнутые, постепенно отворились, представляя алый взгляд сильно выпученных яблок; те неотрывно следовали за каждым движением инквизитора, и вместе с ними, появлялись и другие лица, другие глаза. Вскоре он уже шел не по храму, но по гротескным коридорам, заполненным тысячами следящих лиц. По спине побежали мурашки, руки пробил мандраж, сердце защемило. Он мог бы думать, что всё это иллюзия, и скорее всего был бы прав. Однако иллюзорность этих видений не делала их приятнее, равно как и ночной кошмар порою не кончается быстро, крепко сжимая сновидца в цепких лапах.
Только когда Маркус наконец вышел к главному соборному залу — всё резко кончилось. Исчезли лица, посветлели потолки, стены вернулись к старинному виду без крови и сползающих шматов мяса. Дождь тут же прекратился, будто сменилась сцена в театре, и наступила гробовая тишина. Здесь был только он, множество деревянных лавок, да кафедра ярко освещенная луной через гигантские витражные стёкла по обе стороны, и… и кое-кто ещё.
Этот, с позволения сказать, человек, стоял к Маркусу спиной у центрального витража перед деревянной кафедрой. Широкий в плечах, ростом он был под три метра, и носил очень старинный черный доспех из чешуйчатых лат наезжающих друг на друга, словно в голодной схватке. Из-под рваного плаща выглядывали плечевые наросты, и там же виднелась рукоять скрытого в темноте клинка. Пальцы его шелестели страницами. Больше всего Маркуса поразил частично расколотый на затылке и выше шлем; тот имел позади железный нимб на манер колючего тернового венка, и из-под шлема вниз спадали длинные седые волосы.
«Всё же придется извиняться перед девкой. Если ноги унесу».
Маркус быстро сунул руку в пальто, чтобы достать то оружие, которое он использовал лишь несколько раз в жизни. Если понадобится — он и метки на теле откроет. Инквизитор был уверен, что существо стоящее перед ним, без сомнения относится и к клану Черного Копья, и к богам диких, и к ужасам острова Шур и Шаэт, и ко всем прочим худшим из возможных мифов и событий. Причиной такого вывода стал даже не внешний вид гостя, но его аура: густая, напоминающая чернильное пятно, затмевающая взгляд магического зрения полотном тьмы. Такой ауры не встретишь даже у серийного убийцы или дикого монстра, ведь обычно она неоднородна, и не представляет собою только лишь чистую тьму; как и личность человека, аура отражает множества качеств души, в то время как этот «человек»… есть ли вообще у него душа? А если нет — тогда в чём содержится его мана, и откуда в нём эта аура? Что он такое?
Без колебания Маркус использовал странное оружие, нажав на курок, но ничего не произошло. Вся его магия в этот момент была парализована, и хотя она не угасла — Маркус не мог направить её на незнакомца. Мана, имеющая собственную волю, наотрез отказывалась вступать в любые конфронтации с «этим».
— Какой сейчас век? — вдруг обратился к Маркусу незнакомец на чистом Триальском языке, словно местный. Голос его звучал на удивление благородно и спокойно.
— Середина пятнадцатого, — ответил Маркус, выдавливая учтивую улыбку.
— Понятно. А ты… ох, я вижу. — Незнакомец медленно повернул голову через плечо, и Маркус отметил, что вместо лица у него голый череп, в черных глазницах которого пылает безмолвная бездна.
В следующее мгновение незнакомец исчез, словно его и не было, — без единого звука.
— Ты видишь что? — спросил инквизитор, даже не успев понять, что остался один.
Вернее, так оно хотело, что бы Маркус думал. «Человек» исчез, но в зале было кое-что ещё.
Резкий удар и щёлк челюсти сверху вынудили Маркуса опомниться, пригнуться, тут же прыгнуть в сторону, после ловко вскочить на ноги. Там, где он только что стоял, — находилось нечто, свисающее с потолка, напоминающее человеческую многожку сплетенную из множества тел. Начало многоножки было сокрыто от него в темноте, но и так он мог бы догадаться о ее внушительной длине, превосходящей длину всяческой змеи.