«След свежий. Похоже на руины религиозной Испании», — мельком подметил инквизитор, делая осторожный шаг вперед. В любой момент он готов был среагировать на странное движение или звук, высечь пламя из руки, предав забвению безымянную тварь. Но лес молчал, и вместе с ним дом создавал невидимое, нервное гудение сотен комаров в душе у непрошенного гостя. В двух метрах от двери Маркус ещё раз обернулся — темная кромка чащи позади образовала полумесяц, и в ногах деревьев будто стояли безмолвные наблюдатели с блестящими черными глазами. То были погибшие жители деревни, если только Маркусу не привиделось.
«Скверно, близится конец заката. Проклятый тракт», — выругался он и ступил внутрь краснокаменного дома. Первым делом под ногами скрипнул сгнивший пол. Маркус посмотрел вниз, и на мгновение ему почудилось, будто в темноте среди разложившихся половиц мелькнул чей-то мокро-блестящий взгляд.
Инквизитор проморгался, сосредоточился. Собственная пугливость раздражала его, ведь такого не случалось ранее, верно?
Он осмотрелся: раскромсанная мебель, полу-обвалившиеся арки ведущие в другие комнаты по обе руки, безликий аромат пыли и мела, старых разложившихся книг. Первый этаж на удивление оказался пуст — ни следов «монстра», ни магии, ни даже останков недавней цивилизации, если не считать маленькой нетленной иконы Божьей Матери. Складывалось впечатление, что дом этот, одинокий и заброшенный в далекой глубине леса — возник тут сам, намного раньше, чем близкие к нему деревни.
Маркус остановился перед лестницей ведущей на второй этаж. Он сунул руку в карман, и достал что-то, какой-то порошок. Отсыревшие ступени с великим усилием держали тяжелое тело, пока инквизитор осторожно поднимался. Коридор второго этажа осыпался прахом. То и дело ступая меж дыр, Маркус заглядывал в затянутые паутиной комнаты: была тут и детская, и кабинет с подгнившими стульями да странным рисунком на стекле, и даже гостиный зал, выходящий небольшим балконом к опушке с дорогой.
«Ну конечно. Мне туда», — отметил Маркус, глядя в самый конец коридора. Там полуоткрытой оставалась резная дверь, словно изнутри кто-то невидимый держал ее костлявой рукой, мешая лесному ветру и сквозняку расшатать вековые петли. В проеме находилась лестница, ведущая во тьму чердака. Даже тот факт, что дверь эта единственная не сгнила — уже многое говорил инквизитору о природе дома.
«И почему всегда чердаки? Им там намазано что-ли?» — подумал Маркус, и резко открыл дверь. Его темный взгляд блеснул алым, поддаваясь воле маны, открывая владельцу то, чего обычный смертный никогда бы не увидел. Там, на вершине лестницы — бушевал пожар. Красная аура негативной энергии, что высвобождается только при убийстве, напоминала Маркусу о полях боя, навечно проклятых падшими душами; даже опытный маг единожды посетив такое место, и ненароком впитав красную ауру, — может лишиться рассудка и тела.
Маркус нещадно осыпал себя порошком, хоть и мера эта была проявлением излишней осторожности. Он произнес ещё какое-то слово, и над плечом возник маленький шар света, устремившийся вперед. Каждый шаг теперь давался инквизитору с трудом, напоминая о смертности и человеческой ничтожности. Маркус был не самым слабым среди братьев, но также и не достиг божественности, как их лидер. Потому, несмотря на немалый опыт, волею случая каждое дело для него могло стать последним.
Выйдя наконец на чердак, он остановился в полутьме. За окном уже опустилась ночь, особенно непроглядная в этих краях, и только магический свет показывал Маркусу небольшой кусочек пола впереди. Ступая шаг за шагом, инквизитор постепенно расширял свет. Наконец, когда он стал внушительном пятном, — из дальней части чердака, от-туда, где должно быть окно, — донесся тихий стон. Снаружи эту сторону дома полностью заложили кирпичом.
— Какого черта, — беззвучно выругался Маркус, делая шаг назад. Из стены на него смотрела груда сплетенных воедино человеческих тел, проросших в камень плотными волокнами, словно упорный сорняк. Тела сочились гноем, издавая звук раздавленного помидора, кишащего червями. Обломанные конечности тел медленно колыхались подобно цветам на слабом ветру, и побелевшие глаза с большими ресницами младенца потерянно искали неба. Эти некогда живые люди, аши и оудлинги — теперь застыли на пороге смерти, в мучениях, осознать которые им и самим не дано; едва ли их хрупкое эго способно сохраниться в процессе смешения душ.