Добравшись до внутренней парковой площади, взгляду Маркуса предстало несколько фонтанов, вокруг которых столпились группками дворяне. Словно не решаясь входить во дворец, они часто стояли тут, обсуждая самые скучные и грязные вещи из тех, какие были им доступны; по крайней мере так думал Маркус, и очевидно, он был предвзят.
Инквизитор проплыл мимо них словно призрак, и те шарахнулись при виде края его серого плаща с характерным золотым узором. В Таумере никто не любил инквизицию, да и во всём мире тоже. Их боялись и не особо уважали, но когда нужно — обращались только на черную скалу; обычно в час самой страшной нужды, когда даже наемные маги и паладины отказываются что-либо делать. В истории безымянного мира и в истории любой его расы, не так уж легко найти конфликт, войну или заговор, где не мелькнуло бы имя случайного инквизитора, будь то даже стычка двух гильдий воров, или разборки казначеев. Уж такова была их работа — скажут убивать, и они убьют, если жертва стоит того.
Наконец, поднявшись по сотне ступеней ко дворцу, Маркус вошел в одну из дверей, и очутился в большом прихожем зале, откуда две лестницы вели в разные стороны и далее расходились к крыльям дворца. На самом деле первая вещь, которую он заметил сразу, едва оказавшись тут — это давящая пустота. В местах столь роскошных и значимых для города, должно быть множество рабочих, начиная от дворецких, и заканчивая придворными магами. Однако в этом дворце… здесь царило могильное одиночество.
Непомерно гигантские стены коридоров кончались темными сводами, куда свет не мог попасть физически, из-за их высоты. На всех этажах и в каждой комнате поселилось не только запустение, но так-же и некая «элегантная грязь», какая присуща заброшенным, но не разграбленным замкам и особнякам. В подобных местах всегда присутствует ощущение былого величия и мистической тайны, какие во дворце Таумера передавались каждому посетителю и жильцу. Будь то странные видения черных силуэтов, меняющиеся местами коридоры, пропадающие комнаты или двери ведущие в стены, — всё это неизменно наталкивало любого очевидца на мысли о таинственном происхождении дворца. Впрочем, обитатели давно уже не относились к этому месту с таким благоговением, с каким это делал Маркус. Большинство считало дворец лишь огромной грудой зачарованного камня, что пугает детей в закатный час видом своих темных, ничего не отражающих окон.
Минув с десяток лестниц и узких переходов, Маркус в очередной раз убедился — это место строил помешанный на лабиринтах психопат. Наконец, на одном из пустых этажей показалось две золотых двери, — по оба конца коридора. Одна дверь, пыльная, с большим замком, — вела в комнату короля, и никогда не открывалась. Вторая вела в покои принцессы.
Первым в комнате принцессы, Маркуса встретило открытое окно, видом выходящее к океану и к отвесной скале. Вторым, как и всегда — бардак. Величественный вид позолоченных гобеленов и изысканных обоев, рушился на фоне картин, нарисованных самой принцессой. Нет, они конечно были прекрасны, но всё это «акриловое безумие» едва-ли подходило спальне королевской особы. К слову, как и Маркус, Роза была сновидцем; ее отражение училось в земной художественной школе, и навык рисования Роза переняла, раз за разом срисовывая образы из снов, как это делало немало прочих сновидцев обладающих художественным навыком.
Подойдя к мольберту у открытого окна, Маркус вгляделся. На холсте красовалась часть странного пейзажа: длинная река окружила небольшие дома на острове; по по реке плыли корабли, похожие на пароходы Каванада, но другие, разных причудливых форм, выше и красивее.
Это должно быть, век повыше того, что снился Маркусу. Он видел только Лондон начала двадцатого века, с чем ему повезло, ведь далеко не каждому сновидцу в видениях приходит новое время. Может потому, что от «конца земли» это не так уж и далеко? Всем известно, что земной мир прекратил существование аккурат к концу 2002 года по их местному исчислению; пусть никто и не знал причины, но снов с датой позже не было ни у кого.
Позади что-то упало. Он резко обернулся, и увидел, что одна из картин действительно завалилась назад. Однако его напрягло не это… скорее, он почувствовал чужое присутствие в комнате, исходящее из той части, где картины стояли особенно плотными рядами, образуя некий угол. Маркус медленно подошел к картинам, и вгляделся: на них разные образы ему слабо знакомые, застыли в плену меланхоличных тусклых красок и форм. Среди всех изображений, глаз цеплялся не столько содержание, сколько за их тени, отбрасываемые на пол. Что-то было в этих тенях…