— У кого на глазах волшебные знаки? — возмутился я-взрослый и едва удержался, чтобы не отвесить ему подзатыльник.
— Забери их, — капризно сказал мальчишка и провёл по глазу рукой. Светящие знаки оказались на его пальцах! — Наклонись ко мне.
Я выполнил команду, понимая, что будет.
Он провёл мне по векам, и по телу будто бы пробежала волна. Я открыл глаза и мой мир исчез. И мой напарник стал выглядеть таким, каким был вне мира сна. Я глянул на свои руки: опять подросток, и пиджака нет.
И города будущего тоже нет. И автомобилей. Есть только пустыня, всё небо занимает огромная паутина, с гигантским пауком. Его хитин блестит, и весь свет, имеющийся в этом мире, исключительно отражённый от его бликующего тела. Никаких иных небесных светил тут нет.
С паутины свисают множество коконов на нитках в которых, должно быть, завёрнуты ба людей: некоторые даже трепыхаются.
Почему-то этот паук меня не напугал. Просто он настолько огромный, что причинить какой-то вред вряд ли пожелает. Мы для него не можем быть добычей, мы меньше чем ничто, а он — просто часть причудливого мира, такая форма небесного светила, а не хищник. Просто образ, как шарик навоза, катимый скарабеем у египтян, мог бы заменить солнце.
Я «скопировал» себе второй глаз — именно скопировал, свет на глазах теперь уже взрослого Анхесенамона не убавился — и смог видеть сквозь паутину. Да, там ба. В отличие от нас с партнёром они как птицы с человеческими лицами, а кто-то с головами. Не знаю, почему не одинаково. Впрочем и окраска перьев разная.
— Ты не видишь это? — я рукой указал вверх.
— Небо? — значит, не видит.
Я почесал в затылке и это помогло: понял, что мы во сне!
Сложил из пальцев знаки «Ok», соединил их в «очки»:
— Смотри, — сказал требовательно.
Анхесенамон послушался, и едва увидел то, что вижу я (а в этом нет сомнений), как тут же упал на задницу, и пополз задом наперёд, подвывая.
Вряд ли вне сна он проявил бы себя так откровенно. Уверен, что храбрый воин сдержался бы, но не здесь, где ба чисты.
— Ты ползёшь не в ту сторону, — сказал я ему. — Чего ты испугался? Это же сон! Если что-то случиться, просто проснёшься, — признаться, в этом я не был уверен, но говорил так, будто сто раз умирал в магическом сне. — Ты же знаешь, что если умрёшь во сне, это сулит долголетие? — согласно древнеегипетскому соннику, где многое зеркально. — А пауки снятся к удаче. Смотри, какая большая удача тебя ждёт.
Анхесенамон, судя по взгляду, продолжал видеть удачу теперь и без «очков».
— Лети, спасай людей, — сказал я ему ласково. — Упуаут для того тебя сюда и привёл. Срезай нити, буди их.
— Как лететь? — глупо хлопая глазами спросил здоровяк.
Он встал с песка, но всё ещё опасливо глядел на паутину в небе и гигантского паука неизвестной породы.
— Ты же ба. У тебя есть крылья, — сказал я уверенно и даже показал рукой ему за спину. По правде говоря, это был чистейший блеф, но, о, чудо! — крылья появились.
Более того, теперь уже ба с лицом Анхесенамона, взмахнул крыльями, взлетел и начал срезать коконы, перерезая когтями нити на которых они висели.
Как только нить обрывалась, из кокона появлялась очередная птица- ба, которая делала пару взмахов крыльями и исчезала. Видимо, человек просыпался.
Я попробовал отрастить крылья сам, чтобы тоже поучаствовать в спасении, но не смог. На самого себя моя уверенность не действовала, где-то не так уж глубоко в сознании крутилась мысль, что такого просто не может быть. И отогнать этот запрет аргументом, что во сне может быть все, не получалось.
В конце концов, я же не настоящий египтянин. Христианские представления о душе не совпадают с древнеегипетскими. Я просто не верю, что душа такая. По крайней мере моя, крещёного человека, — точно иная.
Паук никак не реагировал, словно просто был фоном. Он шевелился, плёл паутину, но не вмешивался, как я предполагал.
Зато появилась сова. Точнее, ба чернокожего колдуна в форме совы. Лицо его было в костяной маске с клювом и большим отверстиями для глаз, так что определил сразу, кого она изображает. Сквозь маску видно кожу, так что и в расе его не сомневаюсь. Только особенность её в том, что она не говорит «угу», как привычные мне совы-филины. Эта кричит «хи-хи-хи», будто смеётся.
А вот породу своего союзника я затрудняюсь определить. Просто птица, каких я никогда не видел.
Анхесенамон и колдун начали сражаться в воздухе, совсем по-птичьи, ничего в их поединке человеческого не было: кидались друг на друга с когтями, хлопали крыльями и даже кусались, правда, в холостую. Только зубами щёлкали так, что я на земле слышал.