При взгляде на того, кто обитал в храме, можно было бы умереть на месте, но мне помогло осознание, что это я ещё успею. Все шелка одеяний и драгоценные камни украшений тускнели в сравнении с ним, а изысканная живопись на стенах и скульптуры на пьедесталах казались грубыми пародиями на прекрасное. Его кожа бела белее идеального жемчуга, волосы чернее оникса, а глаза ярче тёмного насыщенного рубина. Губы его были бледными до тех пор, покуда не коснулись моих.
***
С тех пор я живу среди занавесей и фресок тёмного храма, среди вечерних звуков тэгыма и утреннего плача молящихся. Пока ещё могу говорить, я еженощно рассказываю ему прочитанные мифы и сочинённые истории. Пока могу слушать, он объясняет, как всё происходит в реальности и почему никакой единой реальности не может быть. Он объяснил, что им тоже нужно что-то есть. Тленные земные аминокислоты, конечно же, не годятся. Музыка, кровь, страх и слёзы подходят, однако в них много примесей человеческих пороков и лишних мыслей. Страсть лучше, но она слишком яркая и не насыщает надолго. Чтобы добыть настоящей пищи, нужно постараться и подождать.
— Мечты в человеке, — говорил он, — имеют свойство перегорать и становиться совершенно не употребимыми, как для вас — сгоревшее в угли мясо. Но в цветении это самая чистая и вкусная на свете субстанция.
Мои мечты удовлетворяют его совершенно, и ему жаль, что такого деликатеса хватит ненадолго. Я исчезну на двести семидесятую ночь третьего года — не знаю, куда и полностью ли. Но мне не обидно и не страшно. Можно с радостью отдать и большее, лишь бы остальные хотя бы на миг своей жизни могли лицезреть прекрасного бога.
Конец