В этот раз бой не снился. Я понял, что она что-то подсыпала в чай: вкус был немного не тот. Всё, стало быть, останется по-прежнему: боль, химия, забытьё. В самой близкой перспективе — медикаментозная наркомания. Так мне сказал тот хирург, который без наркоза спасал меня в палатке после боя. Вертолёты ещё утюжили ущелье, меня вывезти было не на чем. Он сказал: «Если у тебя воли хватит, наркомания будет умеренная. Но на всю жизнь. Такие травмы полностью не срастаются».
Мария сидела у окна, но смотрела не на улицу, а на меня. Наверно, взглядом и разбудила. Взгляд у неё. Ну, скажем, сильный.
— Проснулся, охотник! Вот и хорошо. Есть пора.
— Не хочу, спасибо. Опять что-нибудь подмешаешь.
— Это от тебя зависит.
— Я же сказал: зря спасаешь. Я наркоманом жить не буду.
— Так и я с наркоманом жить не собираюсь.
И смотрела каким-то родственным взглядом. Как на брата.
Я сообщил, как сестре:
— С моими болячками наркомания неизбежна. Так сказал врач.
— Я тоже врач. Но я скажу другое. С сильной волей можно обойтись без наркотиков. А у тебя воля сильная. Я вижу.
— По чём же это видно?
— А хотя бы по тому, что руки на себя не наложил. Мог ведь этими же лекарствами. Но ты к медведю пошёл!
— Если так, то конечно. Для самоубийства нужна сильная воля. Но чтобы от него отказаться, нужна ещё сильнее. А у меня её.
— У тебя она есть! — Сказала важно и веско, как наш майор.
— Все врачи любят так говорить. О чужой воле можно что угодно. Один тот хирург сказал правду.
Я тут же пожалел, что его вспомнил. Она вцепилась.
— Какой-нибудь армейский костолом? — Рванула с меня одеяло. — Ты как эти раны получил?
Видно было, что давно разглядела, ждала случая спросить.
— Трактором меня переехало. Рысь покусала в детстве. Теперь вот мишка.
— Только про мишку не врёшь. Не было ни трактора, ни рыси. Признавайся, что у тебя повреждено внутри?
Конечно, догадалась, что ранения пулевые. Я соврал снова:
— На охоте, случайно. Жаканом. Знаешь такую пулю?
Она покачала головой.
— Из двух стволов, случайно, в разные бока? Опять врёшь. Ведь в армии, так?
И пошла к печке за бульоном.
Я на этот вопрос отвечать не стал. Она тоже молчала. И что-то появилось на лице. След какого-то ужаса, который она старается не показать. Она стала смотреть мимо, опускала глаза, а я видел в них что-то странное. В ней завелась мучительная мысль, а мысль родила тоску. Во всём лице я видел какую-то догадку. И досаду. Будто жалела о чём-то сказанном.
Она увидела, что наблюдаю, и заговорила, чтобы отвлечь:
— Там, на снимке, у самолёта — твой дед?
— Дед. Погиб в сорок четвёртом.
— А казак — твой прадед?
— Да. Из терских мы.
— Из Чечни?
— Ну да. Станица Грозная. Теперь — столица Ичкерии. Она посмотрела в упор. Зрачки — во весь глаз.
— А почему уехали в Сибирь?
— Не знаю. Прадед, говорят, свободу любил.
— А ты где служил? Почему нашивки спорол с бушлата?
— А почему ты решила, что я служил? И почему думаешь, что это моя куртка?
— А ты, что же, не служил, такой здоровенный?
— Так я внутри-то не здоровенный…
Она поняла, что дальше спрашивать не стоит. Стала кормить и рассказывать очередную сказку.
— Вот ты из терских казаков. А они должны быть такими же храбрыми, как чеченцы. Ведь тоже едят чуреки из кукурузной муки.
— Ну и что?
— Ва, как «ну и что»? Положи в огонь зерно пшеницы и зерно кукурузы. Пшеничное зашипит, а кукурузное взорвётся — баххх!
Так забавно изобразила горца, что я спросил:
— Ты сама, часом, не оттуда? Чеченка ли, чо ли?
Она засмеялась сибирскому говору и ответила:
— Я украинка. Могу паспорт показать. Мария Ди-мовна Карасик.
— Дмитриевна?
— Отца Димой звали. Дед его так назвал в память о фронтовом друге. Именно вот чтобы Дима. И отчество получается — Димовна.
Мне казалось, что она немного привирает. Впрочем, это больше походило не на ложь, а на шутку. Я сказал:
— Покажи паспорт.
Она показала. Точно, Димовна. Выдан в Краснодаре. Там же прописана и выписана. Украинка. Не замужем. Я листал паспорт, а она улыбалась понимающе.
— Ну, всё обо мне узнал, что хотел?
И положила руку мне на грудь.
Я его почти не обманула. Дима — настоящее чеченское имя. Но и дедова фронтового друга, русского, тоже так звали. И прописка краснодарская — самая настоящая. Только оформлена не по закону. В любой паспортно-визовой службе работают обыкновенные люди, нужно только знать, сколько заплатить. Я, впрочем, не знаю. Этот паспорт на имя украинки Марии Карасик покупала не я.