— С той разницей, что ты хочешь, чтобы твоих детей съели.
— Я же сказал: не могу объяснить, — беспомощно пролепетал Бруно.
— Но мы должны будем всех надуть. Абсолютно всех. Клиентов, критиков, поставщиков, персонал. Это очень серьезно, Бруно. Это тебе не шутки. Не девушку в постель затащить. Если нас поймают, мы не расплатимся. И никогда больше не сможем работать в ресторанном бизнесе.
— Meglio un giorno da leone che cento da pecora, как говаривал твой отец, упокой Господь его душу.
— Слушай, Бруно, я тебе рассказывал, как умер мой отец? — спросил Томмазо.
— Кажется, нет. Но я не любопытен.
— Он не обратил внимания на знак «стоп» и въехал под встречный грузовик. Он думал, что грузовик затормозит. А тот не затормозил.
— О Господи!
— Бывает, что львов убивают. Особенно если они бросаются под встречные грузовики.
— Хорошо, что мы собираемся открыть ресторан, а не транспортное агентство.
Томмазо вздохнул. Ему показалось, что Бруно его почти не слышит. Он знал по опыту: его друг, с которым всегда очень легко договориться, превращается в упрямого осла, когда дело касается еды.
— А тебя не смущает, что доктор Феррара предлагал стать шеф-поваром мне, а не тебе? — спросил он.
— Нисколько. Мы будем партнерами. Ты возьмешь на себя все то, чем сегодня занимаются шефы, — переговоры с поставщиками, связи с прессой, общение с доктором Феррарой и так далее. А я займусь тем, что мне действительно нравится.
Томмазо и Бруно отправились взглянуть на ресторан, который собирался купить отец Карлотты. Оказалось, что это захудалая траттория, крайне убогая и обшарпанная, теперешний хозяин которой был уже стар и собирался на покой, а потому ему все было безразлично.
Кристоф показывал им тратторию с таким видом, как будто вынужденно приносил извинения.
— У нас есть свои завсегдатаи, — доверительно сообщил он молодым людям. — Но здесь вокруг слишком много ресторанов, а люди теперь обедают вне дома гораздо реже, чем раньше.
— Ты слышишь, Бруно? — многозначительно произнес Томмазо. — Люди редко обедают вне дома.
— Лучший римский ресторан всегда будет полон, — возразил Бруно.
— Мне стало трудно платить зарплату, — продолжал Кристоф. — Иногда мы бываем в убытке, хотя такое случалось и в лучшие годы.
— Сколько у вас сотрудников? — спросил Томмазо.
— Двое. Джоан помогает мне на кухне, а Мария — официантка, — он понизил голос. — Честно говоря, именно из-за нее сюда и приходит большинство завсегдатаев. — Он подозвал молодую женщину, которая как раз сортировала ножи в дальнем конце зала, — Мария, подойди и поздоровайся.
Женщина повернулась к ним. Это была смуглая жгучая брюнетка с чувственным ртом и грудью навыкате; когда ее соблазнительное тело заскользило между столиками и стульями, Томмазо, задыхаясь, пробормотал: «Fossea' Madonna!». И по привычке расплылся в своей самой обворожительной улыбке. Впрочем, женщины такого типа в данном случае обычно хмурятся.
— Приятно познакомиться, — сказал Бруно и пожал ей руку — Скажите, Кристоф, как часто вы проверяете газовые плиты?
— Каждые полгода, — ответила за хозяина Мария — Во всяком случае, с тех пор, как я здесь работаю. А до этого, — она пожала плечами, — кто знает? Документация велась из рук вон плохо.
— Мария помогает мне и по административной части, — пояснил Кристоф.
— В основном любезничаю с кредиторами, — добавила Мария.
— Я уверен, что у вас это отлично получается, — многозначительно заметил Томмазо. Мария не обратила на него никакого внимания.
— Мы очень надеемся, что вы останетесь, — продолжил Томмазо.
— Может быть… — Она опять пожала плечами — Зависит от того, что вы собираетесь делать. Если мне понравится, я останусь. Посмотрю, как пойдут дела.
— У нас очень простой план, — сказал Бруно — Мы собираемся готовить самую лучшую еду в Риме. Настоящую римскую кухню, рецепты наших бабушек, но слегка осовремененные. Чуть попроще, чуть полегче, чтобы все выглядело по-новому, несколько непривычно.
— Гм… — Мария смотрела на него с подозрением. — Видимо, вы поменяете всю обстановку?
— Мне нравится и так, — заверил ее Томмазо.
Бруно подошел туда, где с темного крюка свисали сплетенные в косу головки чеснока. Он сжал в кулаке одну головку, и та рассыпалась в пыль.