– А по остальному? – спросил Носатов.
Священник оторвал зубами кусочек хлеба, интенсивно пожевал, поглядывая то на одного, то на другого гостя, а потом усмехнулся.
– Ну интересные вы товарищи, конечно. Я удивляюсь, как после пережитого сам всё помню. Шарова ребёнок ещё, психика формируется, организм слабый от лейкоза, могла и забыть.
Валентин с Корзухиным опять переглянулись. Они оба почувствовали себя неуютно. В борьбе с нечистью они словно забыли, что Валерка с Ритой, в первую очередь, школьники. Ни доктор, ни Игорь даже не пытались искать в них рациональное. Носатову даже стало неудобно задавать другой вопрос, но всё же он должен был окончательно всё выяснить.
– Зачем же было Валерку кровь убеждать пить? – спросил он.
– Разве это плохо закончилось? Он победил зло его же оружием. Да и к тому же, в Лагунове изначально больше света, иначе бы мои молитвы его убили тогда. У бога на него свои планы, без него свет никогда не победит тьму.
Окончательно запутавшись, Валентин почесал шелестящую щетину, залпом допил чай.
– Я Лёву видел, – сказал он.
– Он приходил во сне?
– Нет, явился во плоти. Даже отпечаток руки своей оставил, чтобы я не думал, будто того…
Доктор крутанул у виска и присвистнул.
– И чего он хотел?
– Сказал, помочь.
Отец Павел нахмурился.
– Не бес ли? – предположил он.
– Святой воды и креста не боялся.
Павел подошёл к иконе и уставился на лик.
– Помощь от них не принимайте. Пока не могу сказать, что это, мне нужно поговорить со старцами, кто остался из монастырей. Может, они что-то знают, – сказал Павел и посмотрел на доктора. – А зеркало то с отпечатком его руки выброси от греха подальше, нечистое оно. Оттуда люди не возвращаются – одни бесы.
Попрощавшись с отцом Павлом, Игорь с Валентином Сергеевичем вышли к опушке и двинулись обратно.
– Чувствую себя идиотом, – сказал Игорь.
Носатов подтвердил ощущение.
– Ну, зато с Тенями что-то прояснится… – продолжил Корзухин.
– Разве я ему говорил про зеркало? – спросил Носатов, останавливаясь. – Он сказал выбросить зеркало, а я не рассказывал, где Лёва оставил отпечаток.
Лицо Игоря прояснилось от осознания того, что именно так всё и было. И тут неподалёку, со стороны реки, послышался рёв, словно от боли кричала пиявица. Приятели бросились к звуку сквозь увядшие заросли, натыкаясь на ямы с талой водой.
На берегу, примерно в том же месте, где Валерка вытащил из воды Риту с обломком вампирской плиты, стояли деревенские. В основном это были люди старшего возраста. Они обступили спуск к Рейке и крестились. А в реке перед ними, по пояс в ледяной воде, стоял священник, держащий на руках женщину в мокрой одежде. От неё исходил пар. По лицу текла вода, точно её только что окунули. Потусторонний крик, который она издавала, постепенно изменился в человеческий и ослаб. Женщину бил озноб. Священник двинулся к берегу. Все перед ним расступились.
– Откуда тут взяться второму батюшке? – на бегу спросил Носатов.
Они с Корзухиным подоспели как раз, когда незнакомый им священник уложил теряющую сознание прямо на землю. К ней тут же бросилась старушка, принялась нацеловывать.
– Деточка, родненькая моя, Любаша, – ревела от радости бабушка. – Спасена, спасена, моя ласковая.
Обессилившей, испещрённой шрамами недавних ожогов от святой воды рукой лежащая на земле упёрлась в старушку, пытаясь оттолкнуть.
– Вы-ы к-кто-о? – спрашивала она. – Вы-ы в-все-э?
– Совсем как Нюрка заикается, – подметил Носатов.
Игорь всмотрелся в измождённое лицо незнакомки и смутно припомнил, что где-то его видел.
– Где-э Ва-аня? – спросила женщина. – Лю-убимый.
– Не может быть… – вырвалось у Корзухина.
Он подлетел к несчастной и взялся руками за её лицо. Всмотрелся.
– Капустин?
Та боролась с обмороком и пыталась сфокусировать на нём взгляд.
– Ваня Капустин?! – спрашивал тот.
– Где-э о-он?
– Ты – Олеся Мартынова? Была вожаткой третьего отряда в семьдесят втором?
– Да, в э-этом го-оду, – выдавила она и наконец потеряла сознание, так и не сумев разглядеть Корзухина.
– Чего пристал, это Любка моя, – пихнула его в плечо старушка. – Довёл расспросами, ирод!
Валентин Сергеевич помог приятелю подняться, с немым вопросом глядя на него. Он ждал объяснений произошедшего.
– Это Олеся Мартынова, пропавшая в семьдесят втором году вожатая из «Буревестника», – сказал тот. – У неё роман был с капитаном речного трамвайчика Капустиным. Никто так и не узнал, куда она подевалась.
– Чего мелешь?! Любка это моя! – ревела рядом с женщиной старушка. – Доченька!
– Девку в лесу нашли уж лет десять как, нелюдимая, – сказал Носатову низенький старичок, стоявший рядом. – Не говорила, Глашка-то её и приголубила, что дочь, Любой прозвала. Выхаживала. Вот намедни поведала про её дурости – иной раз глядит, а очи у той черны, лепечет что-то не по-нашему. Дома за печью Глафирка её держала. Новый священник вон знакомиться приходил, заметил. Знаю, мол, как помочь, Тьма у ей в нутрах. Павел-то чего, покамест был, и не заходил к Глаше, а та молчком. Ну да и мы это, дело не наше, семейное.