Отец Савелий ускорил шаг и по-свойски, не стуча ни в дверь, ни в окно, вошёл в избу. Звон стекла раздался, когда тот оказался в сенях. За следующей дверью он обнаружил задыхающуюся от плача Любу, или, как говорил Игорь, Олесю.
Она закрывала голову руками, полулёжа на столе, а на полу рядом с ней сухонькая и сгорбившаяся Глаша дрожащими пальцами подбирала куски разбитого зеркала.
– Доброго дня, хозяйки, – сказал Савва.
Достав из скрытого в полах рясы карманчика спички и свечу, он заменил ею огарок в иконостасе, запалил фитиль, нашептал молитву и трижды быстро перекрестился. После этого он помог Глаше собрать осколки и отвёл её на устланный бараньими шкурами низкий лежак печки, приговаривая, что ей нужно отдохнуть.
Савелий утопил в ведре тяжёлую глиняную кружку, вытащил полную воды наружу и громыхнул на стол, оставив на полу мокрый след. Он снял с шеи серебряный крест и начал тихо читать над кружкой малое освящение воды мягким певучим голосом.
Обряд оказался довольно продолжительным, и чем дольше читал Савелий, тем спокойнее становилось Любе. Под конец она вовсе перестала плакать и заворожённо слушала молитвы.
– Выпей, – сказал священник следом за последним словом обряда и извлёк из воды крест.
Он протянул женщине кружку. Та приложилась к ней губами, медленно начала пить.
– Полностью.
Савва приподнял пальцем дно кружки, не позволяя её опустить.
– Спасибо, мне стало легче. Это какое-то чудо? – спросила Люба.
Она больше не заикалась. Хотя ещё пару дней назад Савелий предполагал, что это последствие отмаливания с ней навсегда.
– Вода и молитва, – ответил он, присаживаясь напротив. – А чудес не бывает.
– Бывают, только они ужасные… Мне знаком ваш голос. Это же вы вытащили меня из реки?
На её глазах вновь выступили слёзы.
– Что со мной произошло? Я выгляжу как тётка!
– Напрасно ты так. Ты молода…
– Мне восемнадцать!
Савва вспомнил слова Корзухина о пропавшей пионервожатой из 1972 года.
– Ты — не Люба? – спросил он.
– Олеся! Олеся Мартынова! Мне в лагерь нужно!
Он взял её руку и погладил.
– Олесь, я постараюсь тебе помочь. Расскажи мне, что последнее ты помнишь?
Женщина задумалась.
– Обрывочно всё. Я была в лагере вожатой, кружок вела… Серп Иванович вампир!
Она даже приподнялась, точно хотела предупредить кого-то, но Савелий остановил её.
– Серп погиб, – сказал он. – Расскажи по порядку. Ты как узнала, что он упырь?
– Да это я сразу как приехала в лагерь, так и узнала. Тогда вторая смена шла, услышала про Серпа, захотела познакомиться – мне интересна гражданская война, дед в отряде Будённого погиб, всё хотела найти, кто с ним воевал, может остался кто-нибудь. Ну и пошла к Иеронову вечером, как разместилась, а он там… Прямо из миски, как собака… Кровь пил, зубастый такой, а язык как змея…
– Чья же это кровь была?
– Знамо чья, – прокряхтела с лежака Глафира. – Деревенских. К Иеронову тогда многие ходили, он от боли головной помогал. Фронтовым, говорит, методом — кровопусканием. Сама у него бывала. Ножичек у него острючий — чик, и побежала кровь в миску. А он руку так сжимал ещё, до синяков, лютый был. Думала, войну вспоминал. Голова-то яснела при том.
– Мне никто не верил, – вздохнула Олеся. – Дурочкой считали все, даже Ваня... А потом, спустя время, вечером опять к Серпу пошла, разоблачить хотела. У него там в кухне стоял бидончик с этой кровью, а я возьми вдруг, да и выплесни его в траву. Иеронов выбежал, взревел, пытался слизывать с земли кровь, про полнолуние причитал и тут...
– Что?
– Замер, а на него полная луна из-за туч засветила. Взвыл на неё, лицо перекосило, зубы вылезли как у щуки, огромный стал. Я побежала, но… Набросился, сюда мне впился…
Мартынова потёрла шею и поёжилась.
– Значит, в семьдесят втором Серп кусать людей начал, – вслух заключил отец Савелий.
– Так в каком же ещё, в следующем что ли? – удивилась Олеся.
Старушка закашлялась, и священник поспешил к ней.
– Молчи, дурак, с ума сойдёт, – шепнула она, сжимая его руку.
Священник понимал: Глаша не хотела пока говорить Мартыновой, что вот-вот наступит 1984-й, но всё равно рано или поздно ей придётся сказать.
– Мне стало хорошо от укуса, радостно, это было приятно, – продолжила Олеся. – Он меня бранил, приказал уезжать из лагеря… Той же ночью проснулась от шума, будто разбили что-то. Каменный такой грохот. Окна мои как раз к центральным воротам выходили. Смотрю — статую барабанщика опрокинули, а рядом три-четыре пионера. Одна девчонка и мальчуганы. Ну я в руки фонарь и к ним, те — врассыпную, потом… Потом… Холод такой от обломков статуи этой по ногам, свет померк... Не помню... Как в тумане ринулась к Серпу. Тело меня не слушалось – само его хватает, а из груди голос чужой говорит ему про какую-то плиту, что найти её нужно… Он вдруг сбросил меня и заговорил… Не знаю, треск каменный, а не язык. И у меня обморок случился. А потом вот… На днях в реке и очнулась… Что со мной случилось?