Наступила весна. В марте немцы стали обстреливать Красный Бор из тяжелой артиллерии и шестиствольных минометов. Не стало бора, не стало берез и сосен. Дороги развезло окончательно. Бойцы страдали от простуды, одолевала сырость. К людям, спавшим в землянках на ящиках, под утро подбиралась вода. Согревать пищу было негде. Ее доставляли в термосах, нередко ценою жизни.
В конце марта бои в районе Красного Бора затихли. А в мае санинструктор Пальчевская была отозвана на свой завод «Русский дизель».
Работая инженером, она еще долго в мыслях оставалась среди своих товарищей в траншеях, в медсанбате 13-й стрелковой дивизии, где служила ее подруга черноокая Марийка. Марийка до войны была учительницей. Девушки встретились в армии, подружились.
Сандружинница 13-й стрелковой дивизии Мария Гендлина. Погибла в Красном Бору в марте 1943 года.
По предложению Валентины завод взял шефство над дивизией. Седьмого ноября инженер Пальчевская приехала вместе с рабочими в Красный Бор. Ей были знакомы каждая тропинка, каждый бугорок.
Осенний день. Ветер разгоняет рваные тучи, мокрыми хлопьями идет снег. Над головами пролетают мины. Валя встревожена: где-то на пути к Колпину задержались самодеятельные артисты из медсанбата. С ними ее подруга…
Вскоре выяснилось: Марийка Гендлина убита осколком мины…
В жизни Пальчевской было все: и большое счастье, и большое горе, и так они переплелись, что отделить одно от другого невозможно.
Нередко, когда приходилось трудно, Валя вспоминала окопы и землянки Красного Бора, залитые талой водой, и своих товарищей, живых и павших. И тогда ее беды и невзгоды казались ей мелкими, будничными, преодолимыми.
…Мы встретились в Ленинградском Доме офицеров на торжественном собрании, посвященном двадцатилетию снятия блокады.
В памяти ожили события тех дней, и, как наяву, предстали перед нами Красный Бор и люди, которых теперь нет среди нас: военфельдшер Леша Никифоров, медицинские сестры Марийка Гендлина и Таня Гаджа, командир взвода батареи Артем Чурилов, командир взвода разведчиков-саперов Саша Турыгин и многие-многие другие.
Жизнь отпустила ей еще два десятилетия. Она провела их в неистовом горении. Ее интересовали и научные проблемы, и изобретательство, и преподавательская деятельность в Институте точной механики и оптики. Любила встречаться с друзьями — ветеранами войны, помогать им.
И еще. Она очень любила сына, дочь, внуков.
А это не такой уж малый след, оставленный женщиной на земле.
…Красный Бор, Красный Бор! Еще не сложены о тебе песни, не воспеты подвиги живых и павших за тебя.
Батистовый платочек
Она приходила поутру к своим подопечным в белоснежном, наглухо застегнутом халате и накрахмаленном колпачке, с неизменным кружевным платочком в нагрудном кармане. От всей ее стройной фигуры, красивого женского лица, карих глаз и ослепительно белозубой улыбки веяло чем-то очень домашним. У нее небольшие смуглые сильные руки, чувствительные пальцы, и ни один мускул лица не дрожал, глаза смотрели внешне бесстрастно, когда сердце сжималось от чужой боли…
Раненые любили своего врача и радовались ее приходу. И мало кто знал, как тяжело ей было жить и работать, какие душевные муки она испытывала, как старалась силой воли преодолеть развивающийся тяжкий недуг. Невезучая Александра Степановна Сивак! Обязательно попадет под бомбежку или артиллерийский обстрел. Или ее ранит, или чаще — контузит. Ей только тридцать пять лет. Мозг сверлят мысли, одна горше другой. Она гонит их прочь, но кровяное давление, о котором она беспокоится, не слушает ее приказа. Это плохо. Нужно «комиссоваться», как уговаривают друзья и строго требует начальство. Однако уехать на Большую землю теперь, после всего пережитого в Ленинграде, оставить своих товарищей, друзей? Сивак понимает, что не уедет, попросту не сможет уехать. Она знает, как важно настроить себя на рабочую волну, увлечься любимым делом, — тогда не чувствуешь болезни. Так внушала себе женщина, но душу тревожили сомнения.
— Вы думаете, это пройдет? — спрашивала врач с мучительной тоской у своего коллеги.