— Все постепенно пройдет, Александра Степановна, сгладится, но нужно время, какой-то срок после контузии. Придется пить снотворное, бром, стараться забыть, не вспоминать… — Старый врач пристально посмотрел в ее блестящие большие глаза и, отвернувшись, закашлялся.
— Вы правы, я сделаю все, что в моих силах…
Она подошла к раскрытому окну. Порывистый ветер раскачивал деревья, гнал низкие тучи. После теплого грозового дождя оделся зеленой листвой, помолодел старый сад. Над Невой кричали чайки. Шла ленинградская весна 1943 года.
Старший специалист стоматологической группы усиления 55-й армии майор медицинской службы А. С. Сивак.
Кто хоть раз в жизни, в тяжкие военные годы, видел огнестрельные раны лица, тот никогда их не забудет. Мысль об уродующих лицо рубцах и разбитых надеждах удручала даже очень сильных людей. Раненных в лицо окружали очень разные люди. Молодые и пожилые, мужчины и женщины, но равнодушных к их физическим и нравственным страданиям не было.
Я хорошо помню свою предпоследнюю встречу с А. С. Сивак весной сорок третьего.
Трудная операция близилась к концу. После тщательной хирургической обработки обширной раны ротовой полости доставленному из Красного Бора пулеметчику врач создала опору для поврежденной осколками челюсти, закрепив под ней металлическую шинку. Раненого, еще спящего под наркозом, сестры А. Роосон и А. Щур повезли на каталке в палату.
Сивак сняла маску с лица и провела ею по влажному лбу и набрякшим векам. Заметно было, как в последнее время спала она с лица, как залегли под глазами глубокие тени.
Недалеко от госпиталя тяжело ударил снаряд, раскатился эхом по саду. Александра Степановна отпрянула от окна и, побледнев, опустилась в кресло-качалку. Некоторое время она сидела молча, закрыв глаза, охватив руками голову.
«Надо еще раз попытаться уговорить Сивак уехать из Ленинграда», — подумала я. Будто прочитав мои мысли, врач сказала:
— Я никуда не уеду. Минутная слабость. Боль в голове и в сердце. Это все последняя контузия…
Сивак решительно встала, оправила примятый халат, вытерла холодный пот со лба батистовым платочком и прошла в палаты. Она обходила раненых одного за другим, внимательно и настороженно вглядываясь в их лица, поправляя повязки. Они были ей дороги, близки, как творение ее рук, как плод многих бессонных ночей и дней, когда для рассуждений не оставалось времени и всякое промедление для раненого было смерти подобно. У крайней кровати она задержалась. Молодой парень с забинтованным лицом что-то бормотал, всхлипывая, комкал смуглыми небольшими руками солдатское одеяло.
— Что с тобой? Тебе больно?
Он отрицательно покачал головой.
— Не тужи, парень, не расстраивайся. Я написала твоим родным о ранении. Потерпи немного, и ты получить письмо. Оно обязательно будет хорошим, добрым. Тебя не забыли. Разве может быть иначе? — Она села на край кровати и поправила ему повязку. — Челюсть срастется. Все пройдет, заживет. Вот контузия, да еще не одна, много хуже, тяжелее, — добавила она тише.
— Верно вы говорите, товарищ военврач, — отозвался с дальней койки раненый. Широкий, еще не окрепший рубец перекашивал лицо и кривил рот иронической усмешкой. — Вот у нас в селе такой случай был… — И пошел разговор о любви и верности, который вспыхивал всякий раз, когда для этого возникал малейший повод. Врач, надавливая пальцем назойливо польсирующую вену на виске, вышла из палаты.
…В третьем часу ночи по лестницам госпиталя шагал через ступеньки высокий майор с окладистой седеющей бородой. Это был старший специалист группы усиления хирург И. А. Аптекарь.
— Я пришел вас сменить пораньше, Александра Степановна.
— Но ведь сейчас два часа ночи, — удивилась Сивак.
— Что за беда. Не спится старику. Я поработаю, а вы отдохните. Усните крепко, спокойно. Я заговорил все снаряды, ни один сюда не прилетит, — хитро улыбался старый врач, поглаживая бороду и щуря карий глаз. Сивак благодарно сжала его руку и ушла к себе, легла на узкую кровать у печки, прикрывшись шинелью.
На смену ночи приходит раннее майское утро. Светлеет на востоке небо. В комнату проник солнечный луч, прилег зайчиком на стеклышко ее часов, перебрался на смоляные блестящие волосы, задержался на алой эмали ордена и нашивках за ранения. Тихо стучит метроном.
Три часа пополудни 2 мая 1943 года. В этот весенний праздничный день обстрел осажденного города показался особенно жестоким.