Я вернулась к этой заветной папке много лет спустя, хотя не переставала о ней думать и всегда возить ее с собой. Я часто доставала ее, тонкую, успевшую пожелтеть от времени, и поглаживала, как это делал старый Лучаев, вручая мне штатно-должностные списки медиков 68-й дивизии. Мне было трудно и нестерпимо больно развернуть ее, ибо это значило смотреть в живые глаза ушедших, вновь пережить все, опять пройти дорогами-тропинками войны.
Не решалась я начать писать о друзьях-товарищах военных лет. Но тут помогли и подтолкнули меня фронтовики. Они многим дополнили отрывочные записи военных лет, а главное, заставили преодолеть робость, взяться за перо, чтоб попытаться рассказать о рядовых и сержантах, лейтенантах и капитанах, майорах и подполковниках медицинской службы.
…Но все это было потом, а пока еще шла война. Она ежечасно напоминала о себе вражеским обстрелом города. Однако все мы чувствовали, что время работает на нас и стремительно приближаются новые битвы за полное освобождение Ленинграда от вражеской блокады.
После Нового года я получила назначение во фронтовой госпиталь № 1014, принимавший раненых на Мойке, в корпусах Педагогического института имени Герцена. Развернутый в сентябре сорок первого, управляемый умелой рукой и железной волей его начальника полковника Н. Н. Шаталова, заместителем которого по административной части я и была назначена, коллектив госпиталя действовал удивительно слаженно и четко. Старшим хирургом госпиталя был Полковник П. Н. Острогорский, в прошлом преподаватель анатомии в Первом мединституте. Мы, студенты, знали: непросто сдать зачет Острогоскому — зубрежка не выручит, надо глубоко понимать анатомию — основу всех медицинских наук. Острогорский оказался не только прекрасным теоретиком, но и замечательным практиком-хирургом, дарование которого особенно проявилось в годы войны.
Работала в госпитале также Н. А. Церингер, до войны преподаватель хирургии Военно-фельдшерского училища имени Щорса. Она сама оперировала многих тяжелораненых и оказывала помощь еще пяти хирургическом отделениям, в которых трудились молодые врачи К. Д. Шамраева, А. Г. Ненмасова, А. И. Ренькова, А. Г. Чернявский и другие.
Командир операционно-перевязочного взвода медсанбата 13-й стрелковой дивизии майор медицинской службы М. А. Шкляревский.
На ночных дежурствах я слушала рассказы сестер и нянечек о том, как многочисленные лаборатории и аудитории старинного здания стали похожи на медицинские палаты. Как восемнадцать раз на территории госпиталя разрывались вражеские снаряды, как провожали на Большую землю обессиленных, изголодавшихся раненых, нуждавшихся в длительном лечении и полноценном питании.
Я слушала, запоминала, представляя, как ползком или на костылях пробираются раненые через заснеженный сад к проходу в ограде. Тех, кто не смог идти, несут на плащ-палатках, везут на санках тоже ослабленные и больные сотрудники госпиталя.
На лица раненых надеты ватно-марлевые маски с прорезями для глаз и рта. Поверх гипсовых повязок натянуты утепленные нарукавники, сапоги. Путь на Большую землю этой группы раненых труден и опасен. Он начинался от трамвайной остановки у Казанского собора, вел к Ржевке, а оттуда — по автомобильной дороге до Осиновца и далее по льду Ладожского озера к Кобоне. Тихо позванивая, отходили трамвайные поезда от улицы Плеханова, увозя сотни раненых, заполнивших скамейки и все проходы. Острый свет карманных фонариков выхватывал лишь белые маски, скрывавшие худые, изможденные лица. В вагонах за насквозь промерзшими стеклами было так же холодно, как и на открытом воздухе.
Проводив последний трамвай, врачи и сестры, уставшие и продрогшие, вернулись в госпиталь. Никто не знал, как сложится дальнейшая судьба тех, кого они оперировали, лечили и теперь проводили. Хватит ли у них сил перенести тяжелое путешествие? В памяти людей навечно осталась эта ночь и белые «призраки», заполнившие трамваи, предупреждающие короткие звонки вагоновожатых, опустевшая трамвайная остановка на углу Плеханова и Невского.
Еще одна памятная история из жизни этого фронтового госпиталя, услышанная мною в те дни.
Летним днем сорок второго врачи госпиталя обратились к начальнику за разрешением вынести раненых из палат, расположенных в первом этаже северной части корпуса, в сад, на солнышко. Шаталов хмуро слушал, смотрел исподлобья, постукивал по столу огрызком карандаша. Лицо начальника госпиталя, обычно спавшего лишь урывками, да и то в предутренние часы, было бледным и одутловатым. На настойчивые просьбы начальников отделений он отвечал категорическим отказом.