В один из ненастных дней осени возле больницы имени Фореля Зину ранило в ногу и тяжело бросило наземь. Ее увезли в госпиталь. Ранение ускорило развитие рака груди, и вскоре она умерла.
В середине сентября медсанбат, оставив за собой базу в Финансово-экономическом институте, почти в полном составе выехал в район Шереметевского парка. Медленно отступали затемненные безлюдные улицы, и наконец город остался позади, в пелене густого дождя.
За Автовом остановились у большого лесного массива.
— Выходите, приехали, — раздался откуда-то из мрака голос командира медсанбата. — Разгружайте машины и все уносите в лес.
Осветительные ракеты, вспыхнув где-то над Урицком, выхватили из темноты мокрый брезент, летящие через борт вещевые мешки, фигуры прыгающих на землю людей. Лес пугал своей чернотой, казался неприступным и мрачным.
Невеселые думы прервал комиссар А. А. Смекалов.
— Вот что, друзья, давайте так договоримся: носы не вешать!
— Что вы, товарищ комиссар, мы и не думали.
— Ну вот и прекрасно! Конечно, городскому жителю да еще в восемнадцать лет, ночью и Шереметевский парк тайгой кажется, коряга — медведем, но с рассветом все пройдет. Смотрите, — продолжал батальонный комиссар, — видите пламенеющее зарево? Это горит Лигово. Там наши товарищи. Завтра начнут поступать раненые, и все должно быть готово.
— Ясно, товарищ комиссар.
— Коли ясно и нет вопросов, примемся за дело. Вооружайтесь лопатами. Будем рыть укрытия…
Комиссар вонзил в набухшую от дождя землю саперную лопату и первым копнул землю. Все последовали его примеру. Копали всю ночь. К утру в лесу появилась палатка для приема раненых, операционная, и старший хирург медсанбата Шкляревский сделал в ней трепанацию черепа раненному в голову ополченцу.
Раненые потянулись утром. Велико же было изумление врачей и сестер, когда несколько человек после хирургической обработки ран запросились обратно в часть.
— Рана у меня пустяковая, — твердил ополченец с морщинистым лицом и большой повязкой на голове — не отпустите — сам уйду. Вникните, доктор, — фашисты под Ленинградом!
С трудом удалось удержать этих раненых…
Через несколько дней после прибытия медсанбата в Шереметевский парк нарушилась связь с полком, занимавшим оборону под Урицком. Обеспокоенный комиссар медсанбата решил послать в разведку двух девушек-санинструкторов. Зябко поеживаясь, стояли у небольшой санитарной машины Таня Никитенко и Лариса Хабазова.
— Все поняли, девушки? Помогите в санчасти, если будет в вас нужда, и поскорее «домой», — сказал им комиссар и протянул по плитке шоколада.
В кузове машины было темно и холодно. Таня и Лариса сидели на привинченных носилках и смотрели сквозь мутное оконце на убегавшее из-под колес шоссе, слегка подсвеченное заревом пожарищ.
— Знаешь, — прервала молчание Таня, энергично тряхнув короткими волосами, — я буду проситься в полк.
Внезапно водитель резко затормозил. От толчка рвануло дверь и девушек сбросило с носилок на пол. На шоссе рвались снаряды, взметнулось пламя.
Девушки бросились в канаву и пролежали в ней, пока не прекратился обстрел. Таня долго сплевывала липкую кровь. Лариса била себя ладошкой по уху, тщетно пытаясь оборвать нестерпимый гул в голове. Затем они отправились в лес, откуда доносилась стрельба. Стали попадаться раненые. Девушки уточняли, из какого они полка, выводили на дорогу, где дежурили санитарные машины. Так прошла ночь. Утром, посеревшие, продрогшие, они вернулись в медсанбат и доложили комиссару, что раненые из полков следуют на Московское шоссе, потому что дорога на Лигово под обстрелом.
В середине сентября положение на этом участке фронта осложнилось, и новый командир медсанбата военврач третьего ранга Сомов решил для помощи полковым медикам выслать отряд из медсанбата.
Был теплый сентябрьский день. После дождя возле поваленных снарядами берез выстроились красные подосиновики и тесными семейками сгрудились опенки. Рано утром, позавтракав и взяв перевязочный материал, врачи медсанбата Любовь Шебалина, Вивея Попова, сандружинницы Таня Никитенко, Лариса Хабазова, Рая Зенькова. Аня Суслова пошли в горящую Ульянку.
Они шли, укрываясь в воронках, ложбинках, за поваленными деревьями, пока не дошли до развалин и пепелищ когда-то цветущей Ульянки и увидели в поселке каким-то чудом уцелевший дом. Как бы бросая вызов войне, возле дома красовалась рябина, расцвеченная гроздьями алых ягод. Ветер подхлестывал рваные занавески на распахнутых окнах, возле поваленных цветочных горшков на подоконнике покачивался гуттаперчевый мальчик, цепляясь за привычный ему мир.