— Хлеб и сахар тебе нужнее, ты молодая, — говорит мама. — Как все, так и я. У нас в поликлинике всегда есть дрожжевой суп, а это совсем неплохо, в домоуправлении можно взять кипяток…
Мама смотрит на меня своими выразительными, проникающими в душу глазами и улыбается. У ее ног трется наш старый кот и неотступно следует за ней по пятам. У кота отвисли бока, но так же, как и раньше, до войны, воинственно щетинятся длинные усы.
Кота зовут необычно. Не Барсик или Мурзик, не Пушок, а Фосген. В его имени и судьбе сыграли роль некоторые обстоятельства.
Это случилось на пятом курсе. Мы готовились к сложному экзамену по токсикологии боевых отравляющих веществ. С волнением и жалостью к животным — кроликам, бездомным кошкам — наблюдали будущие врачи за действием иприта, люизита, фосгена на живой организм.
Весной, незадолго до экзамена, мальчишки принесли и продали на кафедру молодого кота. Мы упросили ассистентку не подвергать его опытам с ипритом. Для изучения кожно-нарывного действия иприта я предложила использовать… свою руку.
Ассистентка доложила об этом заведующему кафедрой, видному ученому-токсикологу профессору Владимиру Михайловичу Карасику. Профессор зашел к нам, посмотрел на притихших студентов, потом на кота, уже сидевшего под большим прозрачным колпаком, погладил свою черную бороду и разрешил поставить опыт на моей руке. Уходя, добавил, что кот будет подарен тому, кто лучше всех сдаст экзамен.
…На кожу внутренней поверхности предплечья левой руки нанесена капелька боевого иприта. Через несколько часов появился пузырек. Когда он лопнул, осталась мокнущая поверхность. Она углубилась, превратилась в болезненную, долго не заживающую язвочку. Памятью о ней на моей руке остался белесый широкий рубец.
Ни один предмет я не учила столь тщательно, как токсикологию. Сдавала ее дважды. Получив наконец пятерку с каким-то «хвостиком», была награждена большеглазым тигровым котом, названным по предложению группы Фосгеном. Он стал общим любимцем в нашей квартире, но свое сердце безраздельно отдал моей матери. С ним она делилась своим скромным пайком, и он вместе с ней пережил блокаду.
…Мы сидим с мамой обнявшись в нашей десятиметровой комнате. Окно плотно закрыто старым одеялом, неяркое пламя печурки освещает мамино доброе, живое лицо. Она гладит Фосгена и смотрит на меня. Я перестаю дрожать, согретая теплом родного очага, но стрелки часов идут и идут. Через полчаса я должна уходить. Мама рассказывает о своей работе в поликлинике, о блокадном житье-бытье.
— Не думай обо мне, не беспокойся. Я не опускаюсь. Приношу воду из Невы, каждый день умываюсь, поддерживаю порядок, иначе нельзя. Если ослабить волю — жизни конец, а она даже теперь прекрасна! Как же будут жить люди, когда кончится эта война! И ты держись! Помни: побеждает в жизни тот, кто хочет, а не тот, кто может.
В тот вечер я поздно вернулась в Рыбацкое. Неяркий свет подфарников ощупывал дорогу пустынного проспекта, бывшего Шлиссельбургского тракта. В ледяных заводских цехах рабочие делали оружие для фронта, печурки для госпиталей, чинили военное имущество и санитарные носилки, повозки, ремонтировали танки. На проспектах Села Смоленского, Обуховской Обороны, Деревни Мурзинки встречались редкие прохожие, попадался военный патруль. На нечищенных панелях навеки уснули те, кто в дни ленинградской блокады потерял последние силы. С Невы к узким щелям подфарников тянулся млечный путь снежинок.
Через несколько дней я перебежала по деревянному обледенелому мосту через Пряжку и вошла в проходную 2-й психиатрической больницы. Пожилая женщина в овчинном полушубке и в противогазе впустила меня в больничный двор, на котором виднелись свежие воронки от снарядов, и указала дверь, ведущую в подвал.
В небольшой полутемной комнате, заставленной аппаратурой, сидела моя тетя в стеганом ватнике, надетом поверх халата, и через стекла очков смотрела в окуляр микроскопа. От горевшей свечи на стеклышко падал слабый луч света. Она оторвалась от микроскопа и, увидев меня, обрадованно протянула замерзшие руки с узловатыми пальцами.
— Всем сейчас трудно, — говорила тетя. Ее исхудалое лицо с высоким прозрачным лбом было непоколебимо спокойно. — Понимаешь, наши пациенты особого рода. Сегодня днем уже были две воздушные тревоги. В это время мы должны уводить больных в бомбоубежище, но попробуй увести шизофреника, кататоника. Упираются, кричат, не идут. А сил у нас маловато…