— Это верно, ни скучать, ни отдыхать некогда, — грустно согласился Алексеев. — В наш медсанбат идет большой поток раненых. Хирурги чертовски устали. В операционных проводят без малого сутки, а когда сменяются, не могут заснуть…
Собеседники долго молча смотрели на пламя, бушевавшее в печке.
— Случилось что-нибудь, Константин Петрович? — спросила я, заметив необычное для Алексеева угнетенное состояние. Тот кивнул и протянул донесение о потерях медиков дивизии, среди которых значилось и имя его друга, старшего врача 466-го полка Алексея Вигдергауза. Он погиб на глазах Алексеева. Вместе с военфельдшером Ковалевым они в тот день втроем возвращались из противотанковых рвов, и уже в Колпине Вигдергауза смертельно ранило.
— Горько все это, — сказал Анисимов и встал. — Много погибает людей в Колпине и среди гражданского населения. Они погибают, как солдаты, у станков и на пути домой.
Прощаясь, Анисимов предложил:
— У нас на складе есть немного легкого вина. Может, подбросить его раненым для подкрепления? Как на это смотрит медицина?
— Весьма положительно, — поторопился ответить Алексеев, которому это предложение явно пришлось по душе.
— Тогда давайте двух санитаров с санками, только таких, чтобы по дороге не стали вино дегустировать. Пришлю бочонок, его хватит раненым, и даже уставшим докторам с начсандивом останется. Прощайте, друзья!
— Не прощайте, а до свидания, — серьезно поправил гостя Алексеев.
Анисимов поднял воротник и, подсвечивая себе под ноги, вышел из подвала.
Александр Васильевич Анисимов был нередким гостем в наших медицинских учреждениях. Он обходил город, предприятия и учреждения, как заботливый хозяин. Помогал санитарной службе, чем мог. Словом и делом. То подскажет, где расположить медсанчасть или медсанбат, то раздобудет топливо или распорядится выделить койки и другое необходимое имущество.
В первую военную осень и зиму в помещениях ряда цехов Ижорского завода, в лаборатории и заводоуправлении развертывались медсанбаты 43, 56, 70-й дивизий. Последний, 21-й медсанбат занял механический цех и лабораторию, проработав в них 35 зимних дней.
Заметно вырос и окреп коллектив врачей, среди которых были известные ленинградские хирурги кандидаты медицинских наук Л. Е. Рухман, Д. К. Хохлов, терапевты А. И. Абезгауз, Л. А. Тимченко, Н. Никифоровский, В. Каверина, Е. Штромвассер стали настоящими военно-полевыми хирургами, работали уверенно, со знанием дела.
Четко организовала эвакуацию раненых из больших палаток эвакоотделения военврач второго ранга Галина Чуб.
Когда я пришла сюда после Нового года, в механическом цехе, разгороженном простынями, на нескольких столах шли операции.
За плотно закрытыми ставнями тяжело ударил снаряд. Закачалась и замигала аварийная лампа. Старший хирург медсанбата Рухман продолжал спокойно обрабатывать большую огнестрельную рану бедра, перевязывать сосуды. Закончив операцию, он сел на табурет у столика сестры и положил на колени руки с вздувшимися венами. Так отдыхают рабочие после тяжелого физического труда.
Я подошла к нему, поздоровалась. Увидела его запавшие глаза и отекшие ноги.
— Ничего, это пройдет, — сказал Рухман. — На живом все заживет, а вот Алешка Чаусов не вернется. Вы ведь знали нашего командира медсанбата хирурга Чаусова?
…Это случилось в конце октября 1941 года. 21-й медсанбат сдал раненых, свернул палатки, ожидая приказа о переходе из 42-й в 55-ю армию.
Командир медсанбата Чаусов предложил Рухману использовать передышку и навестить своих в городе. У обоих в Ленинграде были жены и дети. Врачи быстро оформили отпускные удостоверения и двинулись пешком. Как назло, дул порывистый встречный ветер, и они с трудом добрались до проспекта Обуховской Обороны. Тут Чаусов вскочил в трамвай номер 7 и помахал рукой своему спутнику.
Некоторое время спустя трамвай номер 24, на котором ехал Рухман, нагнал на Старо-Невском разбитый, попавший под обстрел вагон «семерки». Врач соскочил с подножки и, мучимый дурным предчувствием, побежал вперед. Он еще успел увидеть Чаусова. Тот лежал на носилках без кровинки в лице: нога, перетянутая жгутом была неестественно повернута в сторону. Расширенные зрачки смотрели на него в упор.
…Рухман замолчал. Я пожала его руку. Потеря друга — вечно не заживающая рана.
Мы подошли к операционному столу, куда только что положили раненного в грудь сержанта.
Он лежал на столе бледно-серый, неподвижный. Дыхание было редким и поверхностным. Пульс едва уловим. Когда сестра разрезала рубашку и сняла повязку, стягиваемую грудь, мы увидели в области левого соска небольшую ранку. Из нее медленно стекала струйка потемневшей крови. Похоже было, что ранено сердце. Но только ли оно?