Подлинными ветеранами Колпина были, несомненно, медики 107-го медсанбата 56-й дивизии.
Разве когда-нибудь ими забудутся напряженные дни и часы в операционных, ощущение ни с чем не сравнимого счастья, когда обескровленные, резко ослабленные раненые, доставленные с передовой в состоянии шока, после их длительных усилий оживали.
107-й медсанбат пробыл на Ижорском заводе 135 суток. Они слились в один незабываемый отрезок жизни, полный тревог за вверенных раненых и много меньше — за свою судьбу.
Колпинские дни и ночи 107-го медсанбата — это десять прямых попаданий вражеских снарядов в здание второго механического цеха, где был расположен медсанбат, медицинские вахты под огнем, невосполнимые потери друзей и боевых товарищей.
Когда медсанбат еще находился на Петровской набережной, в доме под номером 2/4, и в помещении детского садика в Болдыревой переулке, он эпизодически попадал под артиллерийские обстрелы. Здесь же, на Ижорском, эпизодической, неправдоподобной была кратковременная тишина.
Да, трудно было жить и работать в таких условиях. Но когда из полков привозили раненых, у которых едва теплилась жизнь, и время на их спасение измерялось минутами, ни у кого не возникало сомнения в том, что медсанбат работает именно там, где ему и надлежит быть. В дивизии любили свой медсанбат, раненые верили его врачам, неохотно уходили в госпитали армии.
— Нет ничего прекрасней, чем сознание честно выполненного врачебного долга, — часто повторял своим младшим товарищам командир операционно-перевязочного взвода М. Я. Ильин. Сам он работал в любой обстановке уверенно, спокойно.
Командир операционно-перевязочного взвода 56-й стрелковой дивизии военврач 2-го ранга М. Я. Ильин. Погиб в феврале 1942 года на Ижорском заводе.
В Колпине в любую минуту можно было ждать беды, но каждый раз она все же приходила нежданно-негаданно.
8 февраля 1942 года комиссар медсанбата батальонный комиссар Антонов провожал летучку с ранеными и ушел только тогда, когда поезд благополучно отошел от Колпина в армейский тыл.
— Словно гора с плеч, — откровенно радовался Антонов, покидая свой пост. Он очень устал: ведь несколькими днями раньше его ранило в голову. Сам комбат обработал раны комиссара, решительно отказавшегося от госпитализации.
Вернувшись в медсанбат после проводов летучки, батальонный комиссар, согревшись горячим чаем, вызвал к себе на совещание несколько человек. Едва они уселись вокруг столика Антонова, начался ожесточенный обстрел заводской территории; один из первых же снарядов пробил стену комнаты, обрушив на сидевших камни.
Всех их положили вместе — старшего хирурга Ильина, комиссара Антонова, врача Мартсена, рядового Терехова. Над раскрытой могилой жена Мартсена медсестра Бойцова заявила тогда:
— Я отказываюсь от зарплаты до конца войны. Пусть мои скромные сбережения пойдут на усиление мощи Красной Армии.
— Тяжело мы переживаем эту утрату, — говорил над свежей могилой павших командир медсанбата Александров, и на его низко опущенную обнаженную голову ложились крупные хлопья снега. — Погибшие были замечательными людьми, большими патриотами. Всем нам будет их очень недоставать.
Вражеские снаряды падали совсем близко от раскрытой братской могилы и подавленных горем людей.
На помощь медсанбату наш санитарный отдел направил группу усиления Л. Л. Либова, проработавшую там более месяца. И каждый раз, попадая на Ижорском заводе под артиллерийский налет, Либов и Аксенов невольно вспоминали дни и ночи в дивизии Бондарева на берегах Ладоги, медицинские палатки, продырявленные, как решето.
В создании и сплочении коллектива медсанбата была немалая заслуга безвременно ушедшего из жизни старшего хирурга, бывшего преподавателя Военно-медицинской академии Михаила Яковлевича Ильина.
Вскоре после описанных событий, снова оказавшись в медсанбате Александрова, я спросила знакомых медичек сестер Славиковскую, Любимову, Пеньковскую, Вязьменскую, Токленок, не хотят ли они вернуться в институт для завершения образования.
— Еще не время, — ответила Вязьменская. — Мы еще мало поработали.
— Мы остаемся! — резюмировала Наташа Славиковская, милая девушка с припухшими, подсиненными от сердечной недостаточности губами. «Ей-то нельзя тут жить и работать», — подумала я, но промолчала.
— Не в сорок втором, так в сорок третьем студенты старших курсов будут обязательно откомандированы в институты, — сказала я на прощание девушкам и подарила им газету «Комсомольская правда», в которой было напечатано взволновавшее меня стихотворение.