Усталые чистые глаза паренька впились в Овчинникова и смотрели просительно.
— Ну, коли так, пошли…
…Овчинников, закончив свой рассказ, встал, оправил гимнастерку, пригладил желтую и красную нашивки за ранения, провел сильной, широкой ладонью по коротко остриженным волосам.
— Пришел я проведать дружка: как он здесь? Да, видно, возвращаться придется, не повидавшись. Порядки здесь строгие. Надо успеть поспать часок-другой и ночью идти в роту.
Я пошла к заместителю начальника госпиталя военврачу Ц. А. Облонской. Сердечная, приветливая, она вышла к старшине и сама отвела его в палату, где лежал Иванцов. В большой комнате стояло двенадцать коек. На всех лежали раненые с повязками на лицах. Медицинские сестры Ираида Шур и Анна Ивановна Роосон, держа чайники в руках, кормили раненых — осторожно вливали в чуть приоткрытые рты теплое молоко, чай.
Иванцов полулежал в среднем ряду на приподнятых подушках. Нижняя челюсть была укреплена металлической шинкой. Из нагромождения бинтов и повязок на нас глянули большие страдальческие глаза. Он узнал Овчинникова, зашевелился и крепко сжал его руку.
Я вышла из палаты, взволнованная рассказом Овчинникова и встречей боевых друзей. Разыскала хирурга Александру Степановну Спивак. Она принимала Иванцова, оперировала его и помнила, в каком тяжелом состоянии он был доставлен в приемное отделение госпиталя с огнестрельным ранением челюсти, языка, головы. Через несколько дней его состояние осложнилось воспалением легких. Но сейчас Иванцов поправлялся. Вот уже пошла вторая неделя, как температура стала нормальной, раны очищались, заживали. Металлическая шинка держала в состоянии покоя раздробленную челюсть.
Вскоре Овчинников покинул палату, поблагодарив врача и сестер за доброе лечение и ласковый уход за товарищем. Он был счастлив, что сдержал данное себе слово и навестил одного из тех, кого вынес темной ночью из злополучного противотанкового рва.
В День Красной Армии
Вот и 24-я годовщина Красной Армии. Кончается тяжелейшая зима. Ленинградцы — и горожане и военные — ждут весны, солнца, тепла, дальнейшего облегчения положения, прежде всего продовольственного. Ленинград стоит неколебимо.
Для меня день 23 февраля сорок второго года — очень памятная дата. Один день вместил множество незабываемых впечатлений.
Утром вместе с полковником Иваном Васильевичем Павлиновым, заместителем начсанарма по политчасти, я выехала в Колпино. Часов с десяти гитлеровцы повели интенсивный обстрел города. Снаряды беспорядочно падали на улицах, у железнодорожного переезда, на коротком отрезке шоссе параллельно заводской стене. Случилось и такое: на крыльцо деревянного дома, где расположилась санчасть 56-й дивизии, упал вражеский снаряд. проломил крыльцо, откатился и… не взорвался.
Днем противник вел огонь по Ижорскому заводу и окрестным улицам.
— Начсанарм торопит с переездом из Колпина, — сказал комбат Александров, — но как уйдешь, когда к нам несут тяжелейших раненых. Транспортировать их невозможно — погибнут. Вот и сегодня доставили тяжелораненого сержанта. Осколок задел легкое, сердце. Его сейчас оперируют.
Когда мы зашли в операционную, над раненым склонились врачи Либов и Аксенов. Операция близилась к завершению.
…Рука хирурга в тонкой резиновой перчатке осторожно приподняла сердце. На самой его верхушке темнела небольшая ранка. По крупным сосудам, синевшим по поверхности, толчками пробегала кровь. Вынимая из околосердечной сумки сгустки крови и мелкие осколки, Либов сказал:
— Мы сделали все, что могли.
Выслушав сообщение сестры: пульс 58 ударов в минуту удовлетворительного наполнения, врачи обрадовались.
Операция закончена. Либов и Аксенов сняли больного со стола, закрыли его одеялом… Из-за неплотно сжатых розоватых губ доносится приторный запах эфира. Бледное лицо в испарине.
— Чудо! Волшебное мастерство, — восхищенно говорил Иван Васильевич Павлинов, снимая в предоперационной белый колпак. — Вернули человека с того света. — Он вынул из брючного кармана большой платок и вытер пот, выступивший на голове и побледневшем лице. — Я не медик и впервые видел живое человеческое сердце. Честно скажу: мне стало не по себе, когда вы, Леонид Леонидович, просто и обыденно зашили на нем дырочку.
— Вот для таких, как этот сержант, который наверняка бы погиб в сантранспорте по дороге в госпиталь, мы и живем и работаем в Колпине. Все же скоро переедем на Кирпичный завод, только не уверен, будет ли там спокойнее.