В операционной боролись за жизнь человека, а в другом помещении тем временем шла подготовка к вечеру самодеятельности.
— Народ у нас закаленный, ему никакой обстрел не страшен, — сказал Александров, и опять что-то забытое, озорное промелькнуло на его резко исхудавшем и побледневшем за зиму лице.
Перед ранеными готовились выступать те, кто их оперировал, лечил, помогал переносить страдания.
Тепло простившись с медсанбатовцами и пожелав им «ни пуха ни пера», мы вышли за ворота.
— Толковый этот Александров, все у него спорится, — сказал после небольшого молчания Иван Васильевич Павлинов. — И хирург сильный, и организатор отличный. Широкая у него дорога…
…Вражеские снаряды опять разрываются вблизи заводских построек. Воздушные волны накатываются на больничные стены. Позже один из снарядов пробил стену, и в комнату ворвались леденящий ветер, снег, на кровати раненых посыпались осколки, куски штукатурки. Сестры и врачи выносили раненых из разбитой палаты, устраивали на новом месте, успокаивали.
В тот день был повторно ранен еще не долечившийся политрук 708-го полка 43-й стрелковой дивизии С. В. Гольверк. Попал он сюда в очень тяжелом состоянии недели две назад. Жизнь едва теплилась в его израненном теле. Артериальное давление упало столь критически, что старший хирург медсанбата М. К. Грекис решил немного поднять давление, а потом уже начать операцию.
Операция шла напряженно. Грекис и ассистировавший ему Либов зашили рану легкого и не сразу нашли в диафрагме небольшое рваное отверстие, пробуравленное мелкими осколками.
Прошло десять дней, и политрука, доставленного в медсанбат в состоянии, близком к клинической смерти, поставили на ноги, возвратили к жизни во фронтовом Колпине, в сотнях метров от передовой. И вот новое ранение 23 февраля на госпитальной койке в медсанбате. Политрук потом долечивался в одном из армейских госпиталей, навсегда сохранив чувство огромной признательности ко всем, кто принимал участие в его судьбе.
Проведя весь день в Колпине, вечером я отправилась на машине с ранеными в Ленинград, на улицу Льва Толстого, в Первый мединститут. Меня просили приехать на торжественное собрание, рассказать о питомцах института, с которыми довелось встречаться на фронтовых дорогах.
В историческом зале имени Ленина, насквозь промерзшем, сидели преподаватели института и студенты, надев на себя все теплое, что каждый из них имел. Собрание вел крупный мужчина с седеющей копной волос и открытым, приветливым лицом — профессор И. Д. Страшун, известный историк медицины, старый большевик, назначенный директором института вскоре после начала войны.
Среди знакомых врачей, занявших места в президиуме собрания, сидела небольшая остроносенькая женщина, закутанная поверх пальто в большой белый оренбургский платок. Я ее никогда раньше не видела. На маленьком худом лице выделялись умные проницательные глаза под припухшими веками.
Я рассказала собравшимся, в каких условиях работают в Колпине воспитанники института, о своих многочисленных встречах с врачами и выпускниками института Аграчевым, Гультяевым, Марковым, Кавериной, Рухманом, Резниковым. О студентках — сестрах медсанбатов Вязьменской, Пеньковской, Любимовой, Славиковской, которые отказались вернуться к прерванной учебе, считая, что их долг быть на фронте, разделять с товарищами и горечь больших страданий и теплоту боевого содружества.
— Где бы ни служили врачи Первого мединститута, — говорила я, — в стрелковых, танковых частях, в авиации или на флоте, они честно и достойно представляют родной институт. Многие уже награждены орденами и медалями.
Сказала и о том, что наши врачи с гордостью повторяют имена своих учителей, стремятся походить на них и внести свою, пусть малую, лепту в коллективный опыт военной медицины.
Вечер закончился поздно. Я зашла в клинику госпитальной хирургии, где работала до войны. В палатах и коридорах полумрак. Всюду больные и раненые. Холодно и голодно.
Странно все-таки устроено наше сознание. Почему-то в настуженном рентгеновском кабинете мне вдруг вспомнилась вступительная лекция одного профессора на третьем курсе.
— Что такое здоровье? — спросил он у аудитории.
Мы вежливо промолчали.
— Это изоония, изотермия, изоосмия, — глубокомысленно и учено сказал профессор.
Нам стало не по себе. Что-то очень неясно…
— Что такое болезнь? — спросил опять профессор и сам ответил: — Это такое состояние, когда нарушается соотношение между изоонией, изотермией и изоосмией…
…Интересно, какая у меня сейчас изоония и изотермия да еще изоосмия?