А та, что дала толчок этому стремительному удару, упала, подкошенная пулей, обнимая холодеющими руками вытоптанную, выжженную, всю в осколках, избитую, политую кровью однополчан освобожденную землю…
Днем к нам в санитарный отдел приехал помпотех автосанитарной роты Завищевский.
— С плацдарма в Усть-Тосно, — сказал он, — привезли на лодке погибшую там…
Он осекся на полуслове, посмотрев на меня. Я сразу все поняла и встала. Можно было не называть фамилии. Погибшей на плацдарме женщиной сейчас могла быть только Чернявская.
Романенко развел руки, потом сжал могучие кулаки и с гневом посмотрел на Завищевского, будто он, Завищевский, принесший эту горькую весть, был причастен к гибели лаборантки санитарного взвода Чернявской.
Из Понтонной вернулся Гофман. Он рассказал, что в медсанбат привезли из Усть-Тосна Чернявскую…
Мы хоронили ее душным августовским днем. Легкий ветерок, набежавший с Невы, шевелил над неподвижным в мелких ссадинах лицом тонкие, темные, гладко причесанные волосы, покачивал в безжизненных руках бело-желтые головки ромашек и сине-голубые васильки. С Кларисой прощались ее товарищи по дивизии, моряки с катеров, представители санитарного отдела армии, жители поселка. Плакали мужчины и женщины, военные и гражданские. Рыдал боевой комбат, неустрашимый старший лейтенант Николай Кукоренко.
Вспомнилась моя последняя встреча с живой Кларисой в медсанбате. Мы вышли к дороге, сели на поваленное дерево. Над Невой неслись вражеские снаряды, падали на шоссе, разбивали дома в Понтонной. Клариса, казалось, ничего не слышала, провожая теплым взглядом каждую машину, следующую в сторону фронта.
— Зря меня держат в медсанбате — как на привязи, — с тоской проговорила она после длительного молчания. — Я нужна на плацдарме.
Теперь я смотрела на нее, навечно успокоившуюся, и мне виделась темная, безлунная, морозная ночь над Понтонной, другая Клариса, веселая, жизнерадостная, что тихо пела «Ноченьку» под перезвон надтреснутой гитары, и разрывы снарядов над замерзшей Невой…
Грянул прощальный салют с эсминцев по позициям врага, и мы проводили Кларису Чернявскую к сельскому кладбищу села Рыбацкого.
Ее посмертно наградили орденом Ленина.
Из записей в старом блокноте
Я перелистываю свои записные книжки, помеченные сорок вторым — сорок третьим годами. Они хранят отрывочные заметки по Путролову и Ям-Ижоре. По ним беспокойная память быстро восстанавливает прошлое, приближает его, делает ясным, зримым.
Вот запись о подругах-санитарках Мишиной и Стрельцовой и их верном товарище Василии Васько.
22 июля 1942 года в Колпине старший врач 37-го полка военврач третьего ранга М. И. Кулебякин вручил санинструктору 45-мм батареи Марии Мишиной большой пакет с перевязочным материалом и отправил ее в Путролово. Весь следующий день Мишина провела на передовой. Узнав, что в отбитой от врага землянке лежат наши раненые, она поползла к ним, но только взялась за скобу деревянной двери, как взрыв мины отбросил ее. Мария потеряла сознание. Когда очнулась, почувствовала, что из ушей и носа капает кровь… До утра без сна пролежала в землянке на нарах. Ее тошнило, болел затылок, но чуть полегчало, как Маша, верная своему долгу, вернулась на батарею.
…Они начали службу вместе, верные боевые друзья-ополченцы — военфельдшер Василий Васько, молодой паренек с васильковыми глазами, большим лбом и добрым, открытым сердцем, санинструкторы Михаил Железный, Шура Стрельцова, бывшая работница завода «Электроаппарат», и Мария Мишина — работница завода имени Коминтерна. Затем война их разъединила, и вот они снова вместе.
Днем 24 июля возле развилки дороги на Колпино рота автоматчиков отражала очередную контратаку противника. Наступил критический момент, когда бой приблизился почти вплотную к полуразрушенной стене и траншее, куда Васько и его товарищи укрыли раненых. Военфельдшер всем роздал гранаты, приказал не отходить от раненых и без его команды гранаты не бросать. К счастью, атака была отражена без помощи медиков и все раненые доставлены в полковую санчасть. А медики снова вернулись на передовую.
Солнце в тот памятный для них июльский вечер долго не уходило за Пулковские высоты. Его косые лучи освещали руины, разбитую бомбами и снарядами многострадальную равнину, раненых, убитых. В душном летнем мареве плавал дым, тянуло гарью.